Грозненская тюрьма — паршивенькая. Невзрач­ная, на широкой площади. Ермолов, рассказывают, крепость Грозную с тюрьмы начинал. Так и было. На Сунже — на левом берегу — тюрьму и крепость строи­ли, а на правом — чеченские приволья, солнцем опа­ленные, стыли. До сих пор еще в Грозном-городе вокруг тюрьмы крепостные валы и бойницы разглядеть можно.
В Грозненскую тюрьму привезли арестантов, как полагается, приложивши их к соответствующему ис­ходящему номеру канцелярии начальника первого участка Веденского округа.
«Открытый лист
На арестанта, препровождаемого из....... в распоряже­ние судебного следователя 27 января 1901 года.
Арестант: Зелимхан Гушмазукаев.
Чеченец.
Рост — средний.
Лет — 28.
Волосы на голове — черные.
Брови — черные.
Нос — умеренный.
Рот — умеренный
Лицо — чистое.
Глаза — карие.
Подбородок — стрижет.
Особых примет — нет».
Еще в Ведено были допросы и переспросы. В Гроз­ном тоже. И потом вручили обвинительный акт. В ка­мере № 1, «мусульманской», рассчитанной на 60 чело­век и вмещавшей 160, акт переходил из рук в руки. Сто шестьдесят пар глаз смотрели в его синие, выби­тые машинкой строки, перелистывали, мусоля мягкие от тюрьмы и безделья пальцы. Глядели, перелистыва­ли и не понимали.
На прогулке встретились Гушмазукаевы с поли­тическими.
— По-русски не знаем. Объясните, пожалуйста. Объяснили политические. Объяснили так, что у Зе­лимхана на всю жизнь осталось:
— Пока царь будет, пока царская власть над Чеч­ней будет,— всем бедным, казакам ли, горцам ли, рус­ским ли — всем плохо будет. Надо с царским началь­ством воевать. Тогда хорошо будет.
Подошло 24 мая. День суда, который должен внед­рить в сознание горцев начала гражданственности.
Четверо их перед судом. Обвиняемые. А свидете­ли: Сугаид и Чернов.
Обвиняемые виновными себя не признали. Суд вы­звал Сугаида. Сугаид поклялся на коране «волла-ги, билла-ги, талла-ги»(Волла-ги, билла-ги, талла-ги (араб.) - мусульманская формула клятвы именем Аллаха.) и показал, что Ушурма заколол себя сам, что Гушмазукаевы так себе, от нечего де­лать, убили Элсана. Вызвали Чернова. Чернов клял­ся над святым евангелием и тоже показал, что, уми­рая, Элсан назвал убийцами этих четырех. Сказал об­винительную речь прокурор. Дело было маленькое. Речь была маленькая. Ровно такая, какая полагалась за установленное жалованье и для внедрения в умы горцев начал. Речь прокурора Гушмазукаевым не пе­реводили. Сказал защитную речь защитник. Тоже ровно на двести рублей. Ведь не выходило дело из рамок обычных в горском быту. Мало ли таких про­ходило перед всеми участниками этой процедуры.
Возвратившись из совещательной комнаты, суд объявил, что, принимая во внимание... и на основании статей, Гушмазуко Бехоева, Зелимхана Гушмазукаева и Израила Гамзаева считать по суду оправданными. Алимхана Гамзаева, как находившегося на месте убийства Ушурмы, к трем годам исправительных аре­стантских отделений.
Уже арестованные выходили из-под стражи, уже Алимхан один должен был нести наказание за пре­ступление всей фамилии.
Но встал Чернов:
— Господа судьи! Если будет на свободе Зелим­хан, если будут на свободе эти двое еще, я не гаран­тирую спокойствия в Веденском ауле.
Суд внимательно выслушал Чернова. Выслушал и не вышел даже в соседнюю комнату, вход в которую охранялся судебным приставом. Суд передумал здесь же, в присутствии обвиняемых, свидетелей, защитни­ка и двух-трех случайных посетителей. Можно ли, в самом деле, допустить, чтобы в Веденском округе не было спокойствия? Можно ли, чтобы какой-нибудь Зелимхан?.. Можно ли, чтобы горцы?..
Суд постановил: принимая во внимание... и на ос­новании статей, Гушмазуко Бехоева, Зелимхана Гушмазукаева и Израила Гамзаева на три с половиной года в исправительные арестантские отделения каж­дого. Алимхана-Гамзаева к тем же трем годам.
Напрасно кукарекал защитник. Его хватило еще на то, чтобы написать жалобу в Тифлисскую судеб­ную палату.
— Хорошо, Чернов,— сказал Зелимхан,— хорошо. Сегодня ты добился своего. Придет день, я припомню тебе сегодняшний.
Вернули Гушмазукаевых в тюрьму ждать отправ­ки. Из дому приезжали. Рассказывали новости. Бехо похоронили, и хозяйство ослабло. Из-за поминок, из-за двухсот рублей, которые пришлось уплатить адво­кату, из-за того, что четыре работника в тюрьме. Ос­лабло хозяйство. Фамилия тоже. Дома: старший Гам-за, смирный Хассий, Солтамурад. Остальные — дети. Что они могут? Ослабло хозяйство, и Зезык, отобран­ную у Шугаиппа, за калым отдали сыну махкетин-ского старшины.
Новый позор. Обида новая. В Харачое думают, что ослабли Гушмазукаевы вовсе и навсегда.
— Нет. Зезык или наша будет или не мужчины мы. Из тюрьмы уйдем, из Сибири вернемся, но возь­мем Зезык.
Приказал начальник собираться. Молодых Гуш­мазукаевых отвезли в Ростов, в Харьков, еще куда-то. Довезли до Оренбурга. Из Оренбурга в Илецкую Защиту. В арестантских ротах соль копать. А Гушма­зуко во Владикавказ отправили — старик.
Дома — леса и горы. В Защите — степь и соль. Дома — ружье на плече и баранта на высотах, а в За­щите — матюкающие надзиратели.
— За что?.. Подожди, Чернов!
И, наконец, пришло в Защиту отношение. Новое дело на Гушмазукаевых, и горский словесный суд по­требовал их в Ведено, чтобы судить по адату и ша­риату.
Приехали в Грозный, и умер Израил в тюрьме. Со­общили родным в Харачой, и они выпросили тело, чтобы похоронить хотя бы в родной земле. Лучше бы не выпрашивали: узнал Чернов, что в Грозном Гушмазукаевы. Понял, почему. Потребовал от начальства, чтобы их опять в Защиту отправили. Еще бы не по­требовать: вся мусульманская камера знала, что убе­жит Зелимхан. Вся камера знала. Вся помогала ему. Пением. В определенные часы запевал песню Ахмет Автуринский, остальные вторили, а Зелимхан под на­рой выдалбливал отверстие в стене.
Лежа ночью рядом с Гушмазуко, с Алимханом, ус­лавливался Зелимхан:
— Вам лучше пока в тюрьме остаться. Если не хо­тите, побежим. Но тогда уговор — на воле во всем ме­ня слушаться. Хоть и отец ты мне.
— Не годится мне, старику, абреком быть. Беги один. Самое главное — Зезык возьми. Чтобы не на по­зор возвращался я домой. Чернова тоже убить надо. Тишаболх (Тишаболх (ингуш.) — подвох, предательство.) Чернов!
В стене грозненской тюрьмы до сих пор виден след Зелимхановского пролома. Бежал он вечером, во вре­мя проверки. В проверку вся тюремная администра­ция сопровождает начальника. Прокричали первую камеру. Ушли кричать в другую. И Зелимхан, забрав­шись под нару, вытолкал последние камни. Следом за ним выползли во двор Мусса Саратиев, Бейсултан Шамаюртовский и Дики Шалинский. Между стеной и корпусом — уборная; деревянная будочка с дверью. Дверь сорвали, приладили к стене. И кинулись на растерявшегося наружного часового. Один, другой. Все! Деревянная будочка до наших дней стоит без двери: старое начальство после побега Зелимхана признало наличие двери нецелесообразным.