http://iratta.com/ ru История Алан - iratta.com : Осетия - Алания и Осетины - Аланы http://iratta.com/yandexlogo.gif http://iratta.com/ DataLife Engine http://iratta.com/2007/07/08/oglavlenija_i_spisok_sokrashhenijj.html ПРЕДИСЛОВИЕ 01. ПЛЕМЯ АОРСОВ И ОБЛАСТЬ ЯНЬЦАЙ 02. МАССАГЕТЫ И АСИИ 03. ПЕРВЫЕ ВЕКА НА КАВКАЗЕ. Первая часть. 03. ПЕРВЫЕ ВЕКА НА КАВКАЗЕ. Вторая часть. 04. ЧЕРЕЗ ЕВРОПУ В АФРИКУ 05. МЕЖДУ ИРАНОМ И ВИЗАНТИЕЙ 06. АЛАНИЯ И ВИЗАНТИЯ 07. В СЕВЕРНОМ ПРИЧЕРНОМОРЬЕ И КРЫМУ 08. СОЮЗНИКИ И ДАННИКИ ХАЗАР. Первая часть. 08. СОЮЗНИКИ И ДАННИКИ ХАЗАР. Вторая часть. 09. АЛАНЫ-ОВСЫ И ГРУЗИЯ. Первая часть. 09. АЛАНЫ-ОВСЫ И ГРУЗИЯ. Вторая часть. 10. АЛАНЫ И РУСЫ 11. КАВКАЗСКАЯ АЛАНИЯ. Первая часть. 11. КАВКАЗСКАЯ АЛАНИЯ. Вторая часть. 12. КУЛЬТУРА И БЫТ. Первая часть. 12. КУЛЬТУРА И БЫТ. Вторая часть. 13. АЛАНСКОЕ ЯЗЫЧЕСТВО. Первая часть 13. АЛАНСКОЕ ЯЗЫЧЕСТВО. Вторая часть 14. РАСПРОСТРАНЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА 15. КАТАСТРОФА. Первая часть 15. КАТАСТРОФА. Вторая часть 16. НА ЗАПАДЕ И НА ВОСТОКЕ 17. АЛАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО 18. ХРОНОЛОГИЯ СОБЫТИЙ Оглавления и список сокращений при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна История Алан 00mN1ck Sun, 08 Jul 2007 16:21:38 +0400 <a href="http://iratta.com/2007/05/25/alans_predislovie.html" >ПРЕДИСЛОВИЕ</a> <a href="http://iratta.com/2007/05/25/01_plemja_aorsov_i_oblast_jancajj.html" >01. ПЛЕМЯ АОРСОВ И ОБЛАСТЬ ЯНЬЦАЙ</a> <a href="http://iratta.com/2007/05/25/02_massagety_i_asii.html" >02. МАССАГЕТЫ И АСИИ</a> <a href="http://iratta.com/2007/05/26/03_pervye_veka_na_kavkaze_pervaja_chast.html" >03. ПЕРВЫЕ ВЕКА НА КАВКАЗЕ. Первая часть</a>. <a href="http://iratta.com/2007/05/26/03_pervye_veka_na_kavkaze_vtoraja_chast.html" >03. ПЕРВЫЕ ВЕКА НА КАВКАЗЕ. Вторая часть</a>. <a href="http://iratta.com/2007/05/28/04_cherez_evropu_v_afriku.html" >04. ЧЕРЕЗ ЕВРОПУ В АФРИКУ</a> <a href="http://iratta.com/2007/05/29/05_mezhdu_iranom_i_vizantiejj.html" >05. МЕЖДУ ИРАНОМ И ВИЗАНТИЕЙ</a> <a href="http://iratta.com/2007/05/30/06_alanija_i_vizantija.html" >06. АЛАНИЯ И ВИЗАНТИЯ</a> <a href="http://iratta.com/2007/06/02/07_v_severnom_prichernomore_i_krymu.html" >07. В СЕВЕРНОМ ПРИЧЕРНОМОРЬЕ И КРЫМУ</a> <a href="http://iratta.com/2007/06/03/08_sojuzniki_i_danniki_khazar_pervaja_chast.html" >08. СОЮЗНИКИ И ДАННИКИ ХАЗАР. Первая часть</a>. <a href="http://iratta.com/2007/06/03/08_sojuzniki_i_danniki_khazar_vtoraja_chast.html" >08. СОЮЗНИКИ И ДАННИКИ ХАЗАР. Вторая часть</a>. <a href="http://iratta.com/2007/06/05/09_alanyovsy_i_gruzija_pervaja_chast.html" >09. АЛАНЫ-ОВСЫ И ГРУЗИЯ. Первая часть</a>. <a href="http://iratta.com/2007/06/05/09_alanyovsy_i_gruzija_vtoraja_chast.html" >09. АЛАНЫ-ОВСЫ И ГРУЗИЯ. Вторая часть</a>. <a href="http://iratta.com/2007/06/07/10_alany_i_rusy.html" >10. АЛАНЫ И РУСЫ</a> <a href="http://iratta.com/2007/06/09/11_kavkazskaja_alanija_pervaja_chast.html" >11. КАВКАЗСКАЯ АЛАНИЯ. Первая часть</a>. <a href="http://iratta.com/2007/06/10/11_kavkazskaja_alanija_vtoraja_chast.html" >11. КАВКАЗСКАЯ АЛАНИЯ. Вторая часть</a>. <a href="http://iratta.com/2007/06/19/12._kultury_i_byt._pervaja_chast.html" >12. КУЛЬТУРА И БЫТ. Первая часть</a>. <a href="http://iratta.com/2007/06/19/12._kultury_i_byt._vtoraja_chast.html" >12. КУЛЬТУРА И БЫТ. Вторая часть</a>. <a href="http://iratta.com/2007/06/21/13._alanskoe_jazychestvo._pervaja_chast.html" >13. АЛАНСКОЕ ЯЗЫЧЕСТВО. Первая часть</a> <a href="http://iratta.com/2007/06/21/13._alanskoe_jazychestvo._vtoraja_chast.html" >13. АЛАНСКОЕ ЯЗЫЧЕСТВО. Вторая часть</a> <a href="http://iratta.com/2007/06/22/14._rasprostranenie_khristianstva.html" >14. РАСПРОСТРАНЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА</a> <a href="http://iratta.com/2007/06/28/15._katastrofa._pervaja_chast.html" >15. КАТАСТРОФА. Первая часть</a> <a href="http://iratta.com/2007/06/28/15._katastrofa._vtoraja_chast.html" >15. КАТАСТРОФА. Вторая часть</a> <a href="http://iratta.com/2007/07/02/16._na_zapade_i_na_vostoke.html" >16. НА ЗАПАДЕ И НА ВОСТОКЕ</a> <a href="http://iratta.com/2007/07/03/17._alanskoe_nasledstvo.html" >17. АЛАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО</a> <a href="http://iratta.com/2007/07/07/18._khronologija_sobytijj.html" >18. ХРОНОЛОГИЯ СОБЫТИЙ</a> <a href="http://iratta.com/2007/07/08/oglavlenija_i_spisok_sokrashhenijj.html" >Оглавления и список сокращений</a> СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ АО — Археологические открытия АС — Археологический съезд АСГЭ — Археологический сборник Гос. Эрмитажа ВВ — Византийский Временник ВДИ — Вестник Древней истории ВИ — Вопросы истории ВЯ — Вопросы языкознания ГИМ — Гос. Исторический музей ЖМНП —Журнал Министерства народного просвещения ЗНОИРГО — Записки Кавк. отделения Имп. Русского географического общества ЗООИД — Записки Одесского общества истории и древностей ИАК— Известия Имп. археологической комиссии ИААНСССР— Институт археологии АН СССР ИГАИМК — Известия Гос. Академии истории материальной культуры ИИНИИ — Известия Ингушского научно-исследовательского института ИЖ — Исторический журнал ИРАИМН — Известия Российской Академии истории материальной культуры ИСОНИИ — Известия Северо-Осетинского научно-исследовательского института ИТОИАЭ — Известия Таврического общества истории, археологии и этнографии ИТУАК— Известия Таврической ученой архивной комиссии ИЮОНИИ — Известия Юго-Осетинского научно-исследовательского института НИАИ — Кавказский историко-археологический институт КС ИА — Краткие сообщения Института археологии АН СССР КС ИЭ — Краткие сообщения Института этнографии АН СССР КС ИИМК— Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР КЧ НИИ — Карачаево-Черкесский научно-исследовательский институт КЭС — Кавказский этнографический сборник ЛОИА — Ленинградское отделение Института археологии АН СССР ЛО ИВ — Ленинградское отделение Института востоковедения АН СССР МАД — Материалы по археологии Дагестана МАДИСО — Материалы по археологии и древней истории Северной Осетии МАК— Материалы по археологии Кавказа MAP — Материалы по археологии России МИА СССР — Материалы и исследования по археологии СССР МИСК— Материалы по изучению Ставропольского края МЭГ — Материалы по этнографии Грузии OAK — Отчеты археологической комиссии ПСРЛ — Полное собрание русских летописей СА — Советская археология САИ — Свод археологических источников СГЭ — Сообщения Гос. Эрмитажа СКНЦ ВШ — Северо-Кавказский научный центр Высшей школы СМАЭ — Сборник Музея антропологии и этнографии СМОМПК— Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа ССК — Сборник сведений о Кавказе ССКГ — Сборник сведений о кавказских горцах СЭ — Советская этнография ТГИМ — Труды Гос. Исторического музея ТГЭ — Труды Гос. Эрмитажа ТСА РАНИОН — Труды секции археологии Российской ассоциации научно-исследова¬тельских институтов общественных наук УЗ КНИИ— Ученые записки Кабардинского научно-исследовательского института УЗ СОГПИ — Ученые записки Северо-Осетинского гос. педагогического института X В — Христианский Восток ХС — Херсонесский сборник ЧОИДР — Чтения общества истории и древностей Российских BSOAS — Bulletin of the Schooe of Oriental and African Studies ESA — Eurasia Septentrionalis Antique PZ — Prahistoriscche Zeitscchrift ZDML— Zeitschrift der Deutschen Morgenlandischen Jesellschaft Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/07/07/18._khronologija_sobytijj.html IV - III вв. до н. э.— начало движения сарматских племен в Северное Причерноморье и Предкавказье II в. до н. э.— появление роксолан в Северном Причерноморье Первая пол. I в.— первое упоминание алан в письменных источниках (Сенека, Лукиан) I в.— появление языгов на Дунае. Переименование области Яньцай в Аланья 35-36 гг.— участие в иберо-парфянской войне на стороне Иберии 49 г.— война между сираками и аорсами 67. г.— подготовка римским императором Нероном похода против алан 72 г.— вторжение алан в Закавказье. Аланская царевна Сатиник Вторая пол. I - II в. — военно-политический союз алан и Иберии. Армазская надпись — билингва с иранскими именами История Алан 00mN1ck Sat, 07 Jul 2007 19:53:42 +0400 IV - III вв. до н. э.— начало движения сарматских племен в Северное Причерноморье и Предкавказье II в. до н. э.— появление роксолан в Северном Причерноморье Первая пол. I в.— первое упоминание алан в письменных источниках (Сенека, Лукиан) I в.— появление языгов на Дунае. Переименование области Яньцай в Аланья 35-36 гг.— участие в иберо-парфянской войне на стороне Иберии 49 г.— война между сираками и аорсами 67. г.— подготовка римским императором Нероном похода против алан 72 г.— вторжение алан в Закавказье. Аланская царевна Сатиник Вторая пол. I - II в. — военно-политический союз алан и Иберии. Армазская надпись — билингва с иранскими именами 107 г.— вторжение языгов в Нижнюю Паннонию и Дакию 135 г.— вторжение алан в Закавказье, Мидию и Каппадокию 40 - 50 гг. II в.— римские войска разбивают алан близ Ольвии 172 - 175 гг.— война языгов и римлян, поражение языгов, заключение мира. 175 г.— император Рима Марк Аврелий направляет 5500 сарматских воинов в Британию 208 г.— аланский переводчик Ирак на Азиатском Боспоре 212 г.— основание города Судак (Сугдак) III - IV вв.— готы в Северном Причерноморье, их контакты с аланами 30-е гг. IV в.— вторжение мазкутов во главе с Санесаном в Армению 345 - 368 гг.— аланы и гунны в армии армянского царя Аршака II 372 г. — гунны форсируют Волгу и громят алан-танаитов 376 г.— гунны и аланы появляются в Паннонии 9 августа 378 г.— сражение, под Андрианополем и разгром римской армии гуннами и аланами 375 - 383 гг.— римский император Грациан и включение аланского отряда в состав римских войск 395 г.— вторжение гуннов в Закавказье и возможное участие в нем алан 402 - 405 гг.— аланы и гунны поддерживают вандалов Стилихона в его борьбе с Атаульфом и Радагайсом 31 декабря 406 г.— вторжение вандалов, алан и свевов в Галлию 409 г. — уход вандалов, свевов и части алан из Галлии в Испанию 411 г. — аланский вождь Гоар в городе Тур. Провозглашение Гоаром и бургундским вождем Гунтиарием нового римского императора Иовина. Раздел Испании между вандалами и аланами Первая треть V в. — поселение алан во главе с Саулом в римской провинции Валерия 418 г.— поражение алан от вестготов близ города Тартесс, гибель царя алан Аддака 429 г.— вандалы и аланы через Гибралтарский пролив переправляются в Северную Африку 435—439 гг.— гунны и аланы помогают римскому полководцу Аэцию в его борьбе с бургундами и вестготами 441 г.— аланы получают земли в области Орлеана. Аланский вождь Сангибан 15 июня 451 г.— аланы участвуют в битве на Каталаунских полях близ города Труа 50-е гг. V в.— аланы во главе с Кандаком оседают в Добрудже и Нижней Мезии Середина V в.— восстание армян, иверов и алан, охранявших Аланские ворота (Дарьял) 60 - 70 гг. V в.— аланы во главе с Беоргором в Галлии Конец V в.— столкновение грузинского царя Вахтанга Горгасала с алано-овсами и их поражение на р. Терек. Первый Овс-Багатар. V - VI вв.— начало освоения алано-овсами ущелья р. Большой Лиахвы 541 г.— царь Лазики Губаз обращается за помощью к аланам и гуннам-савирам 550 г.— аланы в иранской армии Хориана. Сражение на р. Гиппис, поражение персов и алан 554 г.— миссия Сотериха к мисимианам, план передачи крепости Бухлоон аланам 558 г.— аланский царь Саросий знакомит авар с византийским наместни¬ком Лазики Юстином 568 г.— посольство Земарха в Тюркский каганат и прием посольства Саросием 572 г.— Саросий и армяне помогают византийцам в их войне с Ираком 576 г.— подчинение алан Западнотюркскому каганату VI в.— заселение болгарами страны алан Барсалии 584 - 642 гг.— болгарский хан Кубрат Середина VII в.— возникновение Хазарского каганата, начало арабо-хазарских войн 651 г.— поражение хазаро-аланского войска от арабов на реке Евфрат 662—666 гг.— крепость Бухлоон в руках алан 668 г.— упоминание монастыря Иоанна Крестителя и его настоятеля Григория в Алании 679 г.— переход реки Дунай болгарской ордой во главе с Аспарухом 706 г.— надгробие из Чуфут-Кале с именем Моисея Алани, сына Иосифа Алани 721 - 722 гг.— хазары нападают на алан 723 - 724 гг.— первый поход Джарраха на Северный Кавказ через «ворота Аллан» 724 - 725 гг.— второй поход Джарраха в Аланию. Обложение алан подушной податью 728 - 729 гг.— поход Масламы на Аланию и Хазарию. Арабы захватывают «ворота Аллан» 730 г.— выступление хазарской армии во главе с Барджилем из страны алан и вторжение хазар в Азербайджан. Поражение арабов 735 г.— поход Мервана Кру в Аланию, захват им трех крепостей 737 г.— поход Мервана Кру на Хазарию через Дарьяльский проход в Аланию. Поражение хазар Первая пол. VIII в.— аланский царь Итаксис (Итаз) в верховьях Кубани. Лев Исавр и его пребывание в Алании 763 г.— возвращение «области Алан» под контроль Хазарского каганата VIII в. - начало X в.— салтово-маяцкая археологическая культура на территории Воро¬нежской, Харьковской и Белгородской областей. Расселение группы болгаро-хазар в районе Верхней Кубани. Хумаринские рунические надписи Вторая пол. IX в.— столкновение картлийского царя Адарнасе у р. Мтквари с абхазами и овсами. Гибель второго Овс-Вагатара в бою Конец IX в.— освобождение алан от хазарской зависимости 901—907 гг.— первая миссия византийских проповедников в Алании. Создание аланской архиепископской кафедры 913—914 гг.— аланы поддерживают хазарского царя Вениамина в его борьбе с царем Асии и тюрками 920—921 гг.— назначение Петра архиепископом Алании 920—925 гг.— вторая миссия византийских проповедников в Алании во главе с Евфимием 922 г.— письмо константинопольского патриарха Николая Мистика болгарскому царю Симеону с угрозой нашествия алан, венгров, печенегов 932 г.— война хазар и алан. Поражение алан, изгнание византийских миссионеров из Алании 944—945 гг.— вторжение русов, алан и лезгов в Азербайджан, взятие города Бердаа 965 г.— восточный поход Святослава, поражение им хазар, ясов и касогов.Крушение Хазарского каганата Вторая пол. X в.— первое упоминание Алании в церковных нотициях, эксусиократор Алании Гавриил 997—998 гг.— типикон Константинопольского патриарха Сисиния II монастырю св. Епифания в Керасунте 1022 г.— визит аланских клириков к императору Византии Василию II в Трапезунд 1030—1033 гг.— митрополит Алании Климент 1033 г.— нападение русов и алан на район Дербента. Аланка Альда передает крепость Анакопию в Абхазии византийцам 1045 г.— отряд Константина Аланского в составе армяно-византийского войска участвует в походе на город Двин 1055 г.— появление половцев в южнорусских степях 1062, 1065 гг.— вторжения алан в Арран 1065 г., осень— визит Дургулеля Великого к грузинскому царю Баграту IV в Кутаис 1067 г.— пресвитер монах, Фома, Нижний Архыз Вторая пол. XI в.— монах Евстратий, митрополит Алании 1071 г.— аланы в составе византийских войск участвуют в битве при Манцикерте Вторая пол. XI в.— аланский царь Дургулель Великий. Мария Аланская — супруга византийских императоров Михаила Дуки и Никифора III Вотиниата. Врак царя Грузии Георгия III и аланки Вурдухан 1107 г.— эксусиократор алан Росмик в битве византийцев против франков Воэмунда 1111 г.— аланский отряд в составе грузинских войск участвует в войне с султаном Ганджи Меликом 1116 г.— женитьба русского князя Ярополка Владимировича на ясыне Елене 1118 г.— визит грузинского царя Давида III Строителя и Георгия Чкондидели в Овсетию (Аланию) и переселение в Грузию кипчаков 70-е гг. XII в.— аланы входят в состав дербентских войск (Хакани) 29 июня 1174 г.— убийство русского князя Андрея Боголюбского при участии яса Амбала 1178 г.— возведение на грузинский престол Тамары — дочери царя Грузии Георгия III и аланки Вурдухан 1180—1183 гг.— соединение христианских кафедр Алании и Сотириуполя 1189 г.— брак царицы Грузии Тамары и «сына царя овсов» Давида Сослана Первая пол. XIII в.— «малые аланы» в Крыму, по епископу Фердору XIII—XIV вв.— асы в крепости Кыркер-Чуфут-Кале, по Абульфеде 1222 г.— первое столкновение алан и кипчаков с татаро-монголами 1223—1225 гг.— поездка аланского епископа Феодора в Аланию 1225 г.— «Аланское послание» епископа Феодора 1236 г.— путешествие по Алании доминиканского монаха венгра Юлиана 1238 г.— начало завоевания Алании татаро-монголами. Разгром половецкого (кипчакского) хана Котяна и переселение части кипчаков и алан в Венгрию Январь 1239 г.— взятие татаро-монголами аланского города Магас 1253 г.— сведения Гильома Рубрука о сопротивлении алан татаро-монголам 1254 г.— перепись населения Золотой Орды 1262 г.— аланский купец отвозит письмо египетского султана Бейбарса хану Золотой Орды Верке 1263 г.— битва на Тереке и переселение группы алан-осетин с Северного Кавказа в Грузию 1268—1269 гг.— осетины занимают Гори 1275 г.— избиение аланских военачальников в китайском городе Чан-Чао 8 февраля 1278 г.— взятие татаро-монголами и русскими князьями ясского города Дедякова 1283 г.— асский военачальник Бодар назначен главнокомандующим и командиром гвардии монгольской династии в Китае 1292—1326 гг.— осетины второй раз занимают Гори Конец XIII в.— татаро-монгольский корпус в стране Асов 1304—1306 гг.— умер третий Ос-Багатар 1313 г.— ясы участвуют в войске сербского царя Милутина 1323 г.— грамота короля Карла Роберта с перечислением имен венгерских ясов 1323—1330 гг.— болгарский царь Шишман Михаил посылает алан в осажденный византийцами Филиппополь Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/07/03/17._alanskoe_nasledstvo.html Народы не исчезают бесследно. Плоды их трудовой, творческой дея­тельности воплощаются не только в немых материальных памятниках, но и в преемственности языковой и фольклорной, культурной традиции, в преемственности обычаев и обрядов — короче говоря, во всем том, что сое­диняет настоящее с прошлым и без чего немыслимо поступательное истори­ческое развитие общества. История Алан 00mN1ck Tue, 03 Jul 2007 18:25:51 +0400 Глава XVII АЛАНСКОЕ НАСЛЕДСТВО Народы не исчезают бесследно. Плоды их трудовой, творческой дея­тельности воплощаются не только в немых материальных памятниках, но и в преемственности языковой и фольклорной, культурной традиции, в преемственности обычаев и обрядов — короче говоря, во всем том, что сое­диняет настоящее с прошлым и без чего немыслимо поступательное истори­ческое развитие общества. Ретроспективный экскурс от современности в прошлое, если он опирается на факты, дает очень многое для понимания исторического пути того или иного народа. Касаясь ретроспективного метода, С.А.Арутюнов и А. М. Хазанов отмечают: «На данном этапе, очевидно, по-прежнему ведущим остается ретроспективный — ставящий своей целью связать памятники, достоверно отождествляемые истори­ческим и этнографическим материалом с тем или иным этносом, с предшест­вующими им АК» (1, с. 3—4) (археологическими культурами —В. К.). Аланы были населением центральной части Северного Кавказа не менее 1300 лет. Они прошли богатый событиями, сложный и тернистый исторический путь, создали и развили яркую культуру. Естественно думать, что вклад их в современную историю и культуру Северного Кав­каза значителен. В чем же заключается аланское наследство, кто наслед­ники создававшихся веками традиций? После татаро-монгольского нашествия остатки алан, не истребленных завоевателями и не переселившихся на Запад или Восток, оказались изоли­рованными в ущельях Кавказского хребта — на севере и на юге. Отныне они стали основными преемниками аланской этнической и культурной традиций и этнической базой формирования осетинского Народа. Прежде всего нужно отметить, что в пучине времени не исчез аланский язык — он стал основой современного осетинского языка. Это факты, прочно установленные не только отечественной, но и мировой наукой (2; 3, с. 41 — 47; 4, с. 272—274; 5, с. 33—51). В этом огромный научный интерес осетин­ского языка как уникального осколка некогда обширного ареала древних североиранских языков. Без всякого преувеличения можно утверждать, что живой осетинский язык является основным, наиболее весомым насле­дием алан в культуре Кавказа. Говоря об аланском — осетинском языке необходимо затронуть один существенный аспект. В широких читательских кругах Осетии и у части исследователей до сих пор бытует представление о том, что осетины тож­дественны аланам, а осетинский язык равнозначен аланскому языку. Таким образом, вольно или невольно, постулируется старая идея о некоем чисто «арийском», «иранском» происхождении осетин и их языка. Это — заблуж­дение, не отвечающее уровню современной науки, и его надо решительно отбросить. Четкие разъяснения на этот счет дал В. И. Абаев: «Вызывает недоумение прежде всего сама идея о «чистых» этнических образованиях. Она так же несостоятельна, как идея о «чистых» расах. Нет никаких оснований думать, что скифы, сарматы или аланы были самыми химически чистыми народами. О современных осетинах и говорить не приходится. Сложный, смешанный характер их этнической культуры виден во всем: в языке, фольклоре, этнографии, археологии, антропологии» (6, с. 18—19). Мы не раз уже говорили о том, что в формировании современного осетинского народа аланы сыграли роль этнической базы, а аланский язык явился основой осетинского языка. Но процесс этногенеза (формирования народа) и глоттогенеза (формирования языка) осетин гораздо сложнее. Осе­тины не тождественны аланам, осетинский язык не тождествен аланскому по­тому, что в формировании осетинского народа и языка, его культурно-быто­вых особенностей активную роль сыграла аборигенная кавказская этничес­кая среда, в окружении которой аланы находились со времени их появления на Северном Кавказе. Выше уже не раз говорилось и об интеграции этнических и культурных элементов алан и аборигенов, начавшейся в первых веках нашей эры и развивавшейся по восходящей, что постепенно привело даже к изменениям в антропологическом типе: в настоящее время осетины «являются классическими представителями кавкасионского типа» (7, с. 150), тогда как аланы были узколицыми долихоцефалами. Более того, антропологи на основании резких краниологических различий между аланами и осетинами (8, с. 39) ставят вопрос о ведущей роли местных племен кавказского происхождения в формировании антропологического типа осетин (9, с. 120). В сфере языка еще раз обратимся к В. И. Абаеву: «Кавказские элементы в осетинском не могут рассматриваться как чисто внешнее заимствование, они входят в него как органический структурный компонент» (3, с. 19). С этими и многими другими фактами (перечислять их здесь нет возможности) необходимо полностью считаться. Большая роль кавказского этнокультурного субстрата в происхождении осетинского народа, его языка и культуры у нас не вызывает сомнений: она весьма убедительно раскрыта в трудах В. И Абаева и подтверждена в 1966 г. научной сессией, посвященной происхождению осетинского народа. Формирование современ­ного осетинского народа следует понимать как синтез этнического субстрата (кавказские аборигены) и суперстрата (аланы), в ходе которого и возникла новая этническая общность осетин. Подчеркивая неправомерность механического и излишне прямолиней­ного отождествления осетин с аланами, мы тем самым не ставим под сомнение ведущую роль алан и их языка в становлении осетинского народа. История осетин с аланами связана неразрывно. Другая сторона аланского наследства, не менее важная, чем язык,— фольклор. Здесь на первом плане, конечно, стоит выдающийся памятник духовной культуры древности, шедевр устнопоэтического творчества — героический нартский эпос. Без всякого преувеличения можно утверждать, что нартский эпос должен быть поставлен в один ряд со скандинавскими и исландскими сагами, германскими Нибелунгами, карельской Калевалой. Сейчас нартский эпос бытует у ряда народов Кавказа — осетин, адыгов, абхазов, абазин, вайнахов. Он известен также балкарцам и карачаевцам, а в «стертом», периферийном виде отмечен у дагестанцев, и в горной Грузии, где представляет заимствование (10, с. 174; 1.1, с. 156). С точки зрения современного бытования это действительно эпос народов Кавказа, причем наиболее архаичные его формы зарегистрированы у осе­тин, адыгов и абхазов. Как ни различны национальные варианты и как ни существенны эти различия, есть целый ряд общих элементов, начиная с названия эпоса «нарты» и имен основных героев. Вряд ли всерьез можно думать, что термин «нарты» и имена героев эпоса Сослана, Батраза и дру­гих возникли независимо у столь разных и подчас удаленных друг от друга народов. Случайно таких поразительных совпадений не бывает. Тем более не бывает таких случайных совпадений на уровне сюжетов (мы не имеем в виду так называемые «бродячие» сюжеты). Очевидно, мы вправе пред­полагать, что общие элементы нартского эпоса как на уровне сюжетики, так и на уровне ономастики являются результатом какого-то культурного влияния извне на многие национальные варианты эпоса. Касаясь интересующего нас вопроса, В. И. Абаев писал: «Насколько неоспоримо, что этот эпос получил у ряда кавказских народов свое само­стоятельное развитие и свой национальный облик, настолько же бесспорно и то, что существовал какой-то центр или центры, где зарождалась основа эпического цикла о нартах и вокруг которых шла дальнейшая кристал­лизация сказаний. В пользу предположения о существовании таких центров говорит прежде всего общность собственных имен и самого термина «нарт»... абсолютно исключено, чтобы термин «нарт» или собственные имена Сатана, Урызмаг, Сослан, Созрыко, Батраз, Сырдон и др. появились независимо в разных местах. Каждое из них, вне всякого сомнения, возникло в одном определенном месте, у одного определенного народа и отсюда уже распро­странилось среди народов» (6, с. 35). С этими выводами трудно не согласиться, а серьезной альтернативы им в научной литературе, насколько нам известно, нет. Поскольку нарт­ский эпос в наиболее архаичном и развитом виде .представлен у осетин, адыгов и абхазов (некоторые исследователи два последних объединяют в адыго-абхазский эпос), мы, по-видимому, имеем основание именно здесь искать «первоисточник». Установлено, что термин «нарты» имеет иран­скую этимологию, где конечный «т» представляет показатель множест­венности (12, с. 88—90; 13, с. 159; 14, с. 10). Если отбросить, как недора­зумение, различные попытки «вольных» этимологии термина «нарты» (одна из последних таких попыток принадлежит А. М. Гадагатлю; 15, с. 206—207), указанная иранская этимология является наиболее обоснован­ной и звучит как древнеиранское «нар» — мужчина, герой, витязь с пока­зателем множественного числа «та» (11, с. 165; 14, с. 10, 163—164) т. е. буквально «мужчины», «витязи», «герои». Нетрудно заметить, что это название точно соответствует содержанию героического нартского эпоса, воспевающего подвиги героев-нартов, и это придает указанной эти­мологии особую убедительность. Установлено, что многие личные имена нартских героев являются иранскими (Урызмаг, Ахсар, Ахсартаг, Уархаг, Сырдон, Ацырухс, Ацамаз; 12, с. 25—26; 15, с. 63—78). Существенно, что имя Ацамаз в форме 'Atamasls' высечено на древней плите из г. Екатеринодара (Краснодара) вместе с именем Ардарос — от осет. «алдар» — глава, начальник (16, с. 71), что не оставляет сомнений в иранской природе имени Ацамаз. Обращает внимание и то, что имя одного из героев нартского эпоса было в живом обиходе скифо-сарматского населения и что фонетически оно дошло без изменений до нашего времени. Весьма возможно иранское происхождение имени героини нартского эпоса Сатаны, связанного с именем аланской царевны Сатиник, упоминаемой в V в. Моисеем Хоренским. Не останавливаясь далее на не свойственных нам лингвистических вопросах, отметим, что иранские этимологии перечисленных нартских имен также не имеют научно обоснованной альтернативы. Тем самым мы вправе не только этих героев, но и связанные с ними сказания и циклы в основе своей возводить к древнеиранскому миру. Вопрос об аланском происхождении осетинского нартского эпоса и о его влиянии на формирование эпбса других кавказских народов поставлен давно. «Стержень нартовских сказаний составляет аланский эпический цикл», «аргументы в пользу осетино-аланского происхождения слишком заметно перевешивают все прочие»,— пишет В. И. Абаев в 1945 г. (12, с. 8, 17), а в 1978 г. повторяет: «материальным ядром эпоса послужил древний аланский цикл» (17, с. 31). Близко к этим выводам подошел Е. М. Мелетинский (11, с. 163—164), но особенно четко их сформулиро­вал Жорж Дюмезиль: «представление о Нартах и главнейшие персонажи, воплощающие это представление, родились в Осетии, а потом уже были восприняты соседними народами или обогатились новыми чертами...», «именно у осетин и, конечно, отчасти уже у их далеких предков сформиро­валось ядро нартовского эпоса и наметились его главные герои. Знаю, что вынося это суждение, я огорчу своих черкесских и абхазских друзей, но истина дороже дружбы: в основе своей нартовский эпос — осетинский» (14, с. 10, 161). Наш небольшой опыт изучения осетинского нартского эпоса с позиций истории и археологии убеждает в объективности только что изложенных выводов. Фигурирующие в эпосе соседи нартов, с которыми они общаются и воюют, географическое размещение страны нартов на основании улавли­ваемой в эпосе топонимики, целый ряд распознаваемых исторических сюжетов (о Хуандон-алдаре, об осаде Гори и т. д.), наконец, ясно просле­живаемая в эпосе западная граница страны нартов по реке Уарп (совр. Уруп.— В. К.) — все это не оставляет никаких сомнений в том, что осетины получили свой эпос из рук алан, а эпические нарты — фольклорный псевдоним алан (17, с. 86—87). В дополнение к этому напомним об интересных сопоставлениях и наблюдениях, сделанных фольклористом А. X. Бязровым: для вайнахов, абхазов, адыгов нарты — чужие, с ними борются местные герои, в ранних текстах эпоса этих народов чувствуется выраженная антинартская тенденция. Так, у вайнахов нарторстхойцы живут в Осетии (иногда указывается даже Саниба) и нападают на вайнахов, у абхазов нарты родом с Кубани, а Сасрыква для них чужой, у адыгов герой Бадынеке-громит чинов, род­ственных нартам (18). Подобное восприятие нартов их ближайшими соседями весьма показательно..Оно вновь указывает на Аланию, соседившую с вайнахами, адыгами и абхазами вплоть до катастрофы XIII в., в этом плане прав Е. М. Мелетинский, считающий, что «аланский союз племен включал не только собственно алан, но и синдо-меотские племена поэто­му неудивительно, что носителями эпоса в настоящее время являются и осе­тины, и кабардинцы, и адыгейцы» (11, с. 163—164). В этих выводах мы не усматриваем никакого противопоставления одного национального варианта эпоса другому, никаких попыток «вручить лавры первосоздателя тому или иному племени, неизбежно оставляя другим «ущемленную долю» заимствователя» (19, с. 9). Аланский автор­ский приоритет отнюдь не низводит иные национальные варианты на роль слепых заимствователей; думать так — значит не понимать существа во­проса, которое состоит в том, что получив толчок извне, национальные варианты далее развиваются самостоятельно и на основе собственной фольклорной традиции, существовавшей еще до появления алан на Кавказе и самобытной. Следует согласиться с У. Б. Далгат, считающей, что «даже признание определенных центров формирования нартского эпоса не исклю­чает более широких представлений о богатой эпической традиции и сю­жетных процессах ее внутреннего развития у многих кавказских наро­дов. Героико-эпическая традиция, на наш взгляд, не всегда укладывается в рамки циклов нартской эпопеи, имея более широкие границы своего выра­жения» (20, с. 22). Более того, творческий процесс развития многона­ционального нартского эпоса Кавказа мы воспринимаем не как метафизи­ческое навязывание культурных достижений одного народа другому (якобы, более «отсталому»), а как сложный диалектический обмен духовными цен­ностями, как взаимодействие самостоятельно функционирующих фольклор­ных систем. Показательно, что и осетинский нартский эпос испытал вли­яние со стороны, о чем свидетельствуют имена некоторых нартских героев тюрко-монгольского и адыгского происхождения» (15, с. 68—69; 21, с. 10). Влияния были взаимными. Положение об аланском происхождении основного ядра нартского эпоса не является также противопоставлением древнеиранского мира кав­казскому и выпячиванием его мнимого культурного превосходства. Это хорошо показано в полемической статье Ю. С. Гаглойти (22, с. 57—70), с которой мы в целом солидарны и к которой отсылаем. Здесь нет возможности дальше углубляться в вопрос о происхожде­нии «основного ядра» (понятие, принятое в специальной литературе, но четко не определенное до сих пор) нартского эцоса. Независимо от возмож­ных дальнейших споров на этот счет мы в любом случае должны признать позитивный вклад алан в формирование и развитие героического нартского эпоса Кавказа и, в первую очередь, era осетинского варианта, донесшего до нас дыхание архаичной и романтической эпохи «военной демократии» с потрясающей силой и правдивостью. В этом отношении осетины, про­должив и законсервировав в горных ущельях аланскую эпическую традицию, оказали тем самым огромную услугу науке. «По языку и фольклору осе­тины оказались одним из самых консервативных индоевропейских народов»,— пишет Ж. Дюмезиль (23, с. 192); «особенно долго фольклорная традиция живет в специфических условиях своеобразного этнографического заповедника (например, в горах Кавказа), где легенды в устной передаче сохранялись в течение многих веков, а иногда и двух, и более тысячелетий. Такие условия сложились, в частности, для знаменитого нартского эпоса у ряда народов Кавказа... Аланы были тем этносом, чья немалая роль в распространении нартского эпоса не вызывает сомнения» (24, с. 22, 25). Таковы выводы Л. С. Толстовой. Поскольку же «нартский эпос представля­ет собой памятник мирового значения» (25, с. 395), аланский вклад в духов­ную культуру Северного Кавказа представляется неоценимым. Язык осетин и нартский эпос— основное наследие, оставленное ала­нами и живущее до сегодняшнего дня, оказывающее глубокое воздействие на ум и сердце нашего образованного современника, привлекающее постоян­ное внимание мировой науки. Одного этого достаточно, чтобы признать значение аланского наследия (26, с.З). Значение аланской проблемы выходит за пределы этнической и куль­турной истории осетин. Известно, что аланы приняли участие в сложении тюрко-язычных карачаевцев и балкарцев в качестве субстрата: мигриро­вавшие в горные ущелья тюрки (судя по всему, в основном это были полов­цы, бежавшие от татаро-монголов) встретили здесь аланское население, в языковом отношении близкое к дигорскому (27, с. 127 — 134; 28, с. 86; 29, с. 68—70; 30, с. 37). Любопытно, что осетины называли балкарцев ассами, сохраняя за балкарцами наименование того народа, который жил здесь до появления балкарцев (31, с. 108—112). Алано-асское население нынешней Балкарии и Карачая, говорившее на дигорском диалекте, было ассимилировано тюрками, но оставило заметный след в культуре и быте карачаевцев и балкарцев — более заметный, чем соседняя Кабарда (29, с. 70). Участие алано-асского этноса в качестве субстрата в этногенезе бал­карцев и карачаевцев и многообразные проявления как этого субстрата, так и маргинального контактирования и взаимовлияний с осетинами в тече­ние веков, не только сближают исторические судьбы балкарцев и осетин, их культуры, но и ставят их в определенные позиции генетической общности и исторического родства. На моей памяти проявления понимания этого родства у балкарцев. К сожалению, в последние 15-20 лет усилиями целого ряда историков и филологов Балкарии и Карачая развивается — в угоду ложно понимаемому национальному «патриотизму» — околонаучная кон­цепция тюркоязычия алан, происхождения карачаевцев и балкарцев от реконструируемых тюрок-алан и об отсутствии аланского населения в бас­сейне Верхней Кубани (небезызвестный тезис об «исконности» территории). Наиболее концентрированное выражение подобные взгляды нашли в статьях и книгах И. М. Мизиева (32, 33), фактически лишающих осетинский народ своей истории и исторического наследия. Научная несостоятельность этой концепции показана в нескольких резких рецензиях 434, 35, 36). Появление подобных «трудов» не только дискредитирует историческую науку, но и де­зинформирует массового читателя, не подготовленного к критическому восприятию и выяснению истины. Не исключено включение аланского этнического элемента в состав адыгов. С первых веков н. э. аланы жили в Прикубанье, в III в. на Тамани имели целый штат своих переводчиков во главе с Ираком (см. выше), на Средней Кубани оставили «Золотое кладбище», убедительно трактуемое как сармато-аланский некрополь (37, с. 38—45). В этих районах могло быть не только региональное контактирование с меото-адыгами, но и могли идти ассимиляционные процессы. Разумеется, в ходе общения с адыгами имели место не только мирные, но и военные контакты и конфликты; так, адыгское племя сухов в ходе одного из столкновений с аланами было под­вергнуто знаменитому «Сухскому побоищу» (38, с. 147—152). В нашем распоряжении нет источников для обстоятельного освещения алано-адыг-ских отношений, но можно вполне обоснованно считать, что западные районы верховьев Кубани между реками Большая Лаба и Фарс были той территорией, где в течение столетий происходили ареальные контакты алан и адыгов, а население было смешанным или чересполосным. Здесь сложилась смешанная материальная культура с включением аланских и адыгских компонентов (наилучше представленная в «Мощевой Балке»; 39. 40), здесь мог происходить очень интересный процесс освоения и твор­ческой переработки нартского эпоса адыгами. Здесь же шла антропологи­ческая метисация алано-адыгского населения (41, с. 11 —114). Все это делает весьма перспективным археологическое изучение района в между­речье Большой Лабы — Фарса. В данной связи нужно отметить, что, по сведениям Л. Я. Люлье, у убыхов существовало племя алань (42, с. 14); есть сведения со ссылкой на датского ученого Денедигсена, изучавшего язык и предания убыхов, что часть убыхов до последнего времени именовала себя аланами (43, с. 24). По А. Н. Генко, у убыхов существовало племя арлан (44, с. 235—236), что соответствует информации Л. Я. Люлье. Конечно, это не случайные совпадения. Но с чем мы здесь имеем дело— с усвоением только этнонима алан частью убыхов или с инкорпорацией убыхами какой-то группы средне­вековых алан? С исчезновением убыхов с карты Северо-Западного Кавказа в 60-е годы XIX в. этот вопрос остается не выясненным. Аналогично какие-то аланские группы могли быть инкорпорированы в абхазскую среду. Аланы верховьев Кубани соседили с абхазами, часто бывали в Абхазии и могли здесь оседать. Путешествовавший в XVII в. по Кавказу турецкий ученый Эвлия Челеби среди абхазов называет «колено Арлан» (45. с. 174), что фонетически соответствует одноименному племени убыхов. Интересующему нас вопросу посвящены специальные статьи Г. В. Цулая и Ш. Д. Инал-Ипа. Г. В. Цулая пишет: «Историко-археологи-ческие исследования... давно привели ученых к твердому убеждению о великой роли алан в истории буквально почти всех народов Кавказа от античной эпохи до позднего средневековья, от Дагестана и до Мегрелии и Армении» (46, с. 89). Как указывает Ш. Д. Инал-Ипа, роды Алания, Осия, Шармат являются, по всей вероятности, потомками переселившихся некогда в Абхазию групп осетино-алано-сарматского происхождения (47, с. 223). Таким образом, генетические связи с той или иной степенью глубины объединяют своими узами алан не только с осетинами, но и с балкарцами, карачаевцами, адыгами, убыхами, абхазами. На востоке наиболее активные этнические и культурные связи аланы имели с вайнахами — ингушами и чеченцами. Их соседство было весьма дли­тельным и глубоким, а какая-то группа древневайнахского населения под име­нем двалов в ходе аланской миграции была ассимилирована аланами и вошла в этногенез осетин как существенная (если не основная) часть субстрата. В свою очередь, как свидетельствуют археологические памятники и прежде всего катакомбные могильники, в VII—IX вв. происходит частичная инфильтрация алан в горы современной Ингушетии, особенно в Ассинское и Джерахское ущелья; вероятно, это продвижение алан связано с арабо-хазарскими войнами и необходимостью усилить контроль над Дарьяльским проходом. Быть может, именно в это время в Ассинском ущелье сооружается оборонительная стена, упоминаемая в литературе. Во всяком случае именно в указанное время здесь возникает ряд аланских катакомбных могильников — у быв. станицы Фельдмаршальской, у с. Алкун, Гоуст (48, с. 24—25). В дальнейшем — с X в.— аланское население этот район покидает или ассимилируется, очевидно, в связи с продвижением сюда кистов — ингушей (49, с. 172; 50, с. 30—39), но алано-осетинское влияние на язык и культуру ингушей прослеживается весьма отчетливо (51, с. 715—718; 52, с. 54—55). Это и неудивительно, ибо часть аланского населения влилась в состав ингушей (50, с. 39). Эта картина рельефно дополняется доминацией алан вплоть до ХII— XIII вв. на нынешней чеченской плоскости, которая вырисовывается на основании достаточно широкого распространения аланских археологи ческих памятников — городищ и катакомбных могильников, в сферу ко­торых входит даже граничащая с Дагестаном Ичкерия (53, 54). Несомнен­но, и здесь имели место не только культурные контакты, но и внутри­региональные этнические связи, хотя характеризовать их мы не можем. Из археологических исследований в горной Чечне вытекает, что после татаро-монгольского нашествия здесь, как и в Осетии, происходит отток аланского населения в горы, где, возможно, под его влиянием появляются немногочисленные полупещеры-полукатакомбы, датируемые XIV в. и позже (Ушкалой, Шатой; 55, 56). Ушкалойский пещерный склеп имеет явные точки соприкосновения с пещерным склепом XIV в. Дзивгиса в Северной Осетии. Этот вид погребального сооружения долго не удержался и был поглощен чисто «горными» конструкциями — склепами, в чем, может быть, можно видеть свидетельство быстрой ассимиляции этих немного­численных остатков алан чеченцами. Этот материал еще невелик и подобная интерпретация является гипотетической, но допустимой. Наконец, в самом кратком виде коснемся южного направления этно­культурных взаимосвязей алан и их вклада в культурную жизнь народов Закавказья. В аспекте историческом мы об этом уже говорили. В аспекте этнокультурном наиболее заметны следы аланского влияния на грузин­ский и армянский языки; более значительно влияние на грузинский (57, с. 167—179; 58. с. 45—51). Отмечено влияние на сванский (59, с. 180— 186) и некоторые языки Дагестана (60, с. 333—338; 61, с. 132—133), а также на мегрельский (62, с. 32—38). Таким образом, если для Осетин ираноязычные аланы, как и кавказские субстратные племена, являются основными этноязыковыми предками, то со многими другими народами Кавказа они имели глубокие связи через свой вклад в их генофонд или длительные языковые и культурные контакты, отразившиеся в наследии как той, так и другой стороны. В этом смысле «аланское наследство» живо по сей день; ретроспективно оно обеспечивает диахронную преемственность этносов и культур в течение столетий и даже тысячелетий, а аланскую проблему для науки делает не только националь­но-осетинской, но и интернациональной кавказской. В этом, а не в решаю­щей роли «однородной этнической кавказской среды» конца бронзового — начала железного веков (63, с. 398), мы видим одну из главных причин распространения иранских мотивов нартского эпоса среди кавказских на­родов. Я думаю, что ни о какой «однородности этнической кавказской среды» ни в эпоху бронзы, ни позже не может быть и речи, скорее наоборот: чем в более глубокую древность мы будем погружаться, тем более раздробленную этническую среду мы будем встречать. Но аланское наследие не ограничивается регионом Кавказа. Столетиями аланы соседили с восточнославянскими племенами, особенно в бас­сейне Верхнего Дона в период салтово-маяцкой археологической культуры VIII — IX вв. и позже — вплоть до XII—XIII вв. Отсюда и из других районов Северного Причерноморья с сарматской эпохи иранские этнические эле­менты и культурные импульсы проникали вглубь славянских земель. «Кровь сарматов и аланов течет в жилах многих народов. Довольно боль­шую роль сыграли они и в славянском этногенезе»,— отмечает А. М. Хазанов (64, с. 102). Специально на этих вопросах останавливается В. В. Седов, считающий что «в истории славяно-иранских языковых и культурных отношений выявляется период, характеризуемый очень значительным воз­действием иранского населения на одну из групп славян. Это воздействие охватывает не весь славянский мир, а только юго-восточную часть его. Проявляется иранское влияние и в языковых материалах, и во многих элементах материальной и духовной культуры славян... Количество иран­ских параллелей в языке, культуре и религии славян настолько значитель­но, что в научной литературе поставлен вопрос о славяно-иранском сим­биозе, имевшем место в истории славянства» (65, с. 98—99). Ареал этих контактов, по В.В.Седову, ограничен Северным Причерноморьем, а время — в основном первая половина I тыс. н. э., не исключая и вторую половину (65, с. 100). В настоящее время языковеды выявляют аланизмы в русском языке (66, с. 37—42), но эта работа только начата. Сюжеты с героями сармато-аланского происхождения выявлены и в русском фоль­клоре (например, сказания о девушках-наездницах «поляницах»; (67, с. 33— 35; 68, с. 100; 69, с. 596). Наконец нельзя не указать на сармато-аланские заимствования в угро-финских языках Восточной Европы, разрабатываемые в последнее время Ф. И. Гордеевым. Исторически картина этих контактов связывается с движением поздних сарматов — ранних алан после гуннского нашествия конца IV в. на север Поволжья, в Татарию и Башкирию, где появляются сарматские археологические памятники I тыс. н. э, (70, с. 66; 71, с. 122; 72, с. 67—80; 73, с. 157—161). В итоге происходивших здесь этнических процессов «сарматские группы были ассимилированы, но их племенные названия сохранились в родоплеменной номенклатуре...» восточнофинских языков, в частности в этнониме «черемис», что этимологически соответст­вует наименованию «сармат». «Территория, занимаемая сарматами, называ­лась Сармация», или Сармасия. Это районы, прилегавшие к Волжской Болгарии с юга. Остатки сармат участвовали с сложении волжскотюркс-ких и волжскофинских племен. Ф. И. Гордеев приводит марийское «урмат» — род, семья; наименование башкирского племени «юрмат». Ко­нечный вывод: «В восточнофинских языках действительно имеются поздние иранские заимствования в специфической осетинской форме» (74, с. 8—14). До сих пор мы рассматривали аланское наследство на масштабном уровне языка, фольклора, генетических связей и культурных контактов с другими народами Кавказа и вне него. Это, так сказать, уровень первого порядка. Уровень второго порядка — выявление аланских элементов — дериватов в современной этнографической материальной культуре. В ней следы влияния аланской культуры менее заметны, что следует объяснять многовековым и сильным воздействием кавказской этнической среды. В результате этого воздействия происходило нивелирование культурной специфики, вырабатывались общие элементы, аланская материальная культура приобретала кавказский облик. Но несмотря на всю «стертость», следы алан в материальной культуре осетин недавнего прошлого еще заметны. Мы выделяем осетин не случайно, ибо именно в их этнографии сохранились наиболее яркие аланские реликты. В настоящее время Л. Г. Нечаева развивает и пытается обставить детальной аргументацией теорию о конструктивно-генетической связи аланских катакомб и более поздних осетинских склепов, представляющих как бы две взаимосвязанные ступени в эволюции аланского камерного погребального обряда. «Здесь совпадает форма и размеры погребальной камеры, наличие лежанок и, главное, процедура погребения через лаз. Ареал катакомбных и склеповых могильников смыкается: первые в основ­ном в предгорной, вторые в горной полосе центральной части Северного Кавказа... Попав в горы, аланы были вынуждены воспроизводить ката­комбы в камне — стали строить сначала подземные, а затем полуподземные и надземные склепы»,— писала Л. Г. Нечаева в одной из публикаций по данному вопросу (75, с. 267—292). С тех пор ее концепция не претерпела сколько-нибудь заметных изменений: осетинские заппадзы разных типов — позднейшая модификация аланских катакомб, просуществовавших 2 ты­сячи лет. Безусловно, построения Л. Г. Нечаевой привлекают внимание своей кажущейся логичностью и последовательностью: близкое совпадение ареалов катакомб и склепов на Северном Кавказе налицо, принципиальное конструктивное сходство — также; в добавление к этому постулируется хронологический стык и преемственность между аланскими катакомбами и осетинскими склепами. Казалось бы, важная сторона аланского материального наследия вскрыта в культуре осетин достаточно убедительно. Однако рассматриваемый вопрос далеко не так ясен и бесспорен и требует большой осторожности. Серьезные сомнения в концепции Л. Г. Нечаевой уже высказывались (76, с. 4; 77, с. 235—236; 78, с. 63); в частности, скле­пы с камерами и входными лазами на горном Кавказе появились намного раньше катакомб, а ареал склепов значительно шире ареала катакомб. Все это побуждает нас присоединиться к критическим возражениям В. И. Марковина, В. X. Тменова и М. П. Абрамовой и эту гипотезу в настоящее время не принимать. Более реальными кажутся отдельные реликты в материальной культу­ре, которые не могут объясняться случайным совпадением. Прежде всего укажем широко известный в этнографии трехногий низкий вырезанный или выточенный из дерева столик «фынг», бытовавший у осетин до недав­него прошлого (79, табл. 56). Удивительно сходные прототипы осетинского «фынга» обнаружены в аланских катакомбных могильниках у с. Архон (Северная Осетия), на Рим-горе (близ Кисловодска), в Хасауте и в «Мощевой Балке» (Карачаево-Черкесия; 80, с. 203, рис.6, 1; 81, с. 171, рис. 4, 7). Это те же самые «фынги» на трех ножках, несущих круглый столик — чашу с высоким бортиком. На культовое назначение аланских «фынгов» указывает то, что в катакомбе 48 Рим-горского могильника на нем стояла деревянная чаша с грецкими орехами и яблоками — остатками ритуа­льных жертвоприношений (82, с. 56). Осетинские этнографические фынги некогда имели такую же функцию — на них закладывались жертвы, но к нашему времени эта функция оказалась забытой, хотя почтение к фынгу сохранялось. Материалы, собранные этнографом О. А. Габуевой, свидетельствуют, что «фынг» использовался не только как жертвенник, но и в качестве «жертвы» (ос. «нывондаг») покойному, после тризны он посвящался покой­ному и считался его собственностью (83, с. 89—90). Вот почему древние «фынги» оказываются в аланских могилах. В этом случае мы имеем редкостное совпадение не только формально-типологическое, но и функционально-идеологическое. Несмотря на существенный хронологический разрыв между аланскими и осетинскими фынгами, мы вправе видеть здесь единую линию развития, одну характерную куль­турную традицию, указывающую на длительное переживание элементов аланской культуры в этнографическом быте осетин и соседних с ними на­родов (84, с. 79; 85, с. 185). Вторая и не менее показательная археолого-этнографическая парал­лель— пятиугольные амулеты. В аланских катакомбных могильниках они появляются в VII—VIII вв.; происхождение их неизвестно. Наиболее представительны амулеты XI—XII вв. из катакомб станицы Змейской, обычно орнаментированные по лицевой стороне (86, рис. 15). Амулеты складные, состоят из двух прилегающих половинок, образующих полость; в последнюю, вероятно, что-то вкладывалось — наподобие ладанки. Изго­товлены обычно из бронзы, но в катакомбах Камунты были обнаружены точно такие амулеты из кожи, прошитые по краям. По лицевой стороне наколами выполнены ритуальные (в позе танца) мужские фигурки (87, с. 316, рис. 248—249). Типологически эти амулеты идентичны более позд­ним металлическим, назначение их, несомненно, одно. Пятиугольные (и иных форм пластинчатые) амулеты типичны для аланской культуры X— XII вв., хотя, как было-сказано, появились они в VII—VIII вв. (кожаные, но сохранились в исключительных случаях). Пятиугольные амулеты того же типа в этнографическом быте осетин дожили до XVIII—XIX вв. Они два­жды встречены в известном склеповом могильнике «Город Мертвых» у сел. Даргавс: один был найден Л. П. Семеновым в 1928 г., второй опубликован В. X. Тменовым с ошибочной атрибуцией «походный стаканчик» (78, с. 118, рис. 24, 2). Как видим, и этот характерный элемент аланской культуры вошел в быт осетин. Хорошо известны осетинские клепаные из медных листов котлы для варки пива (79, табл. 50) Кое-где в заброшенных горных селах Осетии они встречаются и сейчас, никому не нужные (напр. в Дзивгисе, Цамаде, Какадуре). Вместимость таких котлов достигает почти 500 литров (88, с. 153). Котлы производят впечатление глубокой архаики как по форме, так и по технике изготовления и заслуживают специального исследования. Напом­ним, что Геродот в свое время описал скифские котлы: «Ободрав шкуру жертвенного животного, они очищают кости от мяса и затем бросают в котлы местного изделия....котлы эти очень похожи на лесбосские сосуды для смешения вина, но только гораздо больше» (89, с. 201). Конечно, скиф­ские котлы, известные археологически (90, табл. X), слишком многим отли­чаются от позднейших осетинских, и прямая связь между теми и другими маловероятна. Что же касается аланских котлов, то нельзя не обратить внимание на медную или бронзовую ручку от котла, найденную случайно на Нижне-Архызском городище X—XII вв. она совершенно аналогична ручкам осетинских пивных котлов. Несмотря на единичность находки, до­пустимо предположение, что уже в X—XII вв. в быту алан существовали котлы, близкие осетинским. Еще одним реликтовым элементом аланской материальной культуры в этнографическом быте осетин являются кабаньи клыки, сопровождавшие почти каждое женское погребение Змейского катакомбного могильника (86, с. 108). В осетинском хозяйстве они употреблялись также женщинами при рукоделии (в качестве гладила и лощила; 91, с. 144; 92, с. 107). Очень интересны своеобразные резные деревянные шкатулки типа пенала (с выд­вижной крышкой), открытые в погребениях VIII—XII вв. «Мощевой Балки», хутора Ильич и Нижнего Архыза (93, с. 106—109). Они находят наиболее убедительное объяснение в таких же по форме осетинских резных шкатулках, хранивших амулеты осетинского домашнего божества «Бынаты хицау» (94, с. 40, рис. 58; 95, с. 177). Видимо, и здесь мы можем видеть факт сохранения элементов аланской культуры вплоть до нового времени. Мы привели несколько примеров, свидетельствующих о включении отдельных компонентов материальной культуры алан в позднейшую этнографическую культуру осетин. Число подобных примеров можно уве­личить. Но уже сейчас возможно сделать вывод о том, что аланская мате­риальная культура не ушла бесследно и вошла в состав последующей осетинской культуры и культуры некоторых других народов Северного Кавказа. Количество реалий этих генетических связей со временем будет увеличиваться; в настоящее же время вопрос еще очень слабо изучен. Выше были затронуты главные аспекты аланского этнокультурного наследия на Кавказе и за его пределами. Оценивая их, мы вправе сказать, что аланский вклад в историю и культуру Кавказа велик. Особое значение его состоит в том, что он принадлежит не только осетинскому народу — основному преемнику алан, но в той или иной степени и ряду других северо­кавказских народов. Это вновь подчеркивает интернациональный характер аланской проблемы. Опыт изучения истории и культуры алан наглядно показывает, какими тесными узами связаны между собой исторические судьбы разных народов нашего отечества, какое интересное и поучительное прошлое имеет каждый народ. ЛИТЕРАТУРА 1. Арутюнов С. А., Хазанов A.M. Проблема археологических критериев этнической специфики. В кн.: VIII Крупновские чтения (тезисы докладов). Нальчик, 1978. 2. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. П. М., 1882. 3. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор. I. M.—Л., 1949. 4. Основы иранского языкознания. Древнеиранские языки. М., «Наука», 1979. 5. Dietsich Ierhadt. Alanen und Osseten. ZDMJ, t. 18(93), Zeipzig, 1939. 6. Абаев В. И. Этногенез осетин по данным языка. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967. 7. Алексеев В. П. Антропологические данные к происхождению осетинского народа. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967. 8. Алексеев В. П., Бромлей Ю. В. К изучению роли переселений народов в формиро­вании новых этнических общностей. СЭ, 1968, 2. 9. Алексеев В. П., Беслекоева К. X. Краниологическая характеристика средне­векового населения Осетии. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР № 106, 1963. 10. Далгат У. Б. К вопросу о нартском эпосе у народов Дагестана. В кн.: Нартский эпос. Орджоникидзе, 1957. 11. МелетинскийЕ. М. Происхождение героического эпоса. М., 1963. 12. Абае в В. И. Нартовский эпос. ИСО НИИ, т. X, вып. 1. Дзауджикау, 1945. 13. Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка, т. П. Л., 1973. 14. ДюмезильЖ. Осетинский эпос и мифология. М., «Наука», 1976. 15. Абаев В. И. О собственных именах нартовского эпоса. В кн.: Язык и мышление, V. М.—Л., 1935. 16. Л. Л. Заметка, СМОМПК, вып. XXII. Тифлис, 1897. 17. Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории осетинского народа. Орджоникидзе, 1980. 18. Бязров А. Остатки начальной фазы нартского эпоса. «Фидиуаг», 1978, 8. 19. Петросян А. А. Решенные и нерешенные вопросы нартоведения. В кн.: Сказания о нартах — эпос народов Кавказа. М., 1969. 20. Д алгат У. Б. Героический эпос чеченцев и ингушей. М., 1972. 21. Гуриев Т. А. К проблеме генезиса осетинского нартовского эпоса. Орджоникидзе, 1971. 22. Гаглойти Ю. С. К проблеме генезиса нартовского эпоса. «Мацне». Вестник отд. общ. наук АН ГССР, серия языка и литературы. Тбилиси, 1974, I. 23. Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. Перев. А. Алмазовой. Архив СОНИИ, дело № 497. 24. Толстова Л. С. Исторические предания Южного Приаралья. М., «Наука», 1984. 25. Пропп В. Я. Рец. на книгу «Нарты. Эпос осетинского народа». Изд. АН СССР, • 1957 г. В кн.: Русский фольклор. III. M.—Л., 1958. 26. Гилевич Нил. Неписанные книги. Газ. «Правда», №256 (20860) от 13 сентября 1975 г. 27. Абаев В. И. Об аланском субстрате в балкаро-кабардинском языке. В кн.: О происхож­дении балкарцев и карачаевцев. Нальчик, 1960. 28. Соттаев А.Х. Происхождение балкарцев и карачаевцев по данным языка. В кн.: О происхождении балкарцев и карачаевцев. Нальчик, 1960. 29. Лавров Л. И. Карачай и Балкария до 30-х годов XIX в. КЭС. IV. М., 1969. 30. Лавров Л. И. Историко-этнографические очерки Кавказа. Л., 1978. 31. Алборов Б. А. Почему осетины называют балкарцев «асы». В кн.: О происхождении балкарцев и карачаевцев. Нальчик, 1960. 32. Мизиев И. М. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа. Наль­чик, «Эльбрус», 1986. 33. Мизиев И. М. История рядом. Нальчик, «Эльбрус», 1990. 34. Кузнецов В. А. Рец. на книгу: И. М. Мизиев. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа. Нальчик, «Эльбрус», 1986. «Известия» СКНЦ ВШ, 1987, 3. 35. Каминский В. Н. Рец. на книгу: И. М. Мизиев. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа. Нальчик, «Эльбрус», 1986, СА 1988, 4. 36. Гаглойти Ю. С. Действительность и домыслы ИЮО НИИ, вып. XXXI. Тбилиси, «Мецниереба», 1987. 37. Ждановский A.M. Новые данные об этнической принадлежности курганов «Золотого кладбища». В кн.: Археология и вопросы этнической истории Северного Кавказа. Грозный, 1979. 38. Кузнецов В. А. Сухи осетинского нартского эпоса. ИЮО НИИ. вып. XXVIII. Тбилиси, «Мецниереба», 1984. 39. Иерусалимская А. А. Аланский мир на «шелковом пути» (Мощевая Балка —историко-культурный комплекс VIII—IX вв.). В кн.: Культура Востока в древности и средневековье. Л., 1978. 40. Иерусалимская А. А. Погребальный культ и некоторые верования раннесредне-вековых племен Северного Кавказа (по материалам могильника Мощевая Балка VIII—IX вв.). Jranica Antiqua, vol. XVIII. Hent, 1983. 41. Алексеев В. П. Происхождение народов Кавказа. М., «Наука», 1974. 42. Люлье Л. Я. Черкесия. Историко-этнографические статьи. Краснодар, 1927. 43. Ушаков Н. П. Баски и абхазы. Журн. «Народы Кавказа». Тифлис, 1921. 44. Генко А. Н. О языке убыхов. ИАН, т. VII, серия отд. гуманитарных наук, 1928, 3. 45. Врун Ф, Путешествие турецкого туриста вдоль по восточному берегу Черного моря. ЗООИД, т. IX, Одесса, 1875. 46. Цулая Г. В. К истории имени «Абрскил». СЭ, 1966, 6. 47. Инал-Ипа Ш.Д. К абхазо-осетинским этнокультурным связям. В кн.: Происхожде­ние осетинского народа. Орджоникидзе, 1967. 48. Кузнецов В. А. Аланские племена Северного Кавказа. МИА СССР № 106. М., 1962. 49. Кобычев В. П. Расселение чеченцев и ингушей в свете этногенетических преданий и памятников их материальной культуры. В кн.: Этническая история и фольклор. М., «Наука», 1977. 50. Виноградов В. Б. Вайнахо-аланские взаимоотношения в этнической истории горной Ингушетии. СЭ, 1979, 2. 51. Генко А. Н. Из культурного прошлого ингушей. ЗКВ, т. V, 1930. 52. Крупнов Е. И. Средневековая Ингушетия. М., 1971. 53. Мамаев X. М. Новые аланские могильники в плоскостной и предгорной Чечено-Ингушетии. Тезисы докладов IV Крупновских чтений по археологии Кавказа. Орджоникидзе, 1974. 54. Даутов а Р. А., Мамаев X. М. Археологические памятники средневековья у се­ления Али-юрт (Чечено-Ингушетия). СА, 1974, 2. 55. Даутов а Р. А., Мамаев X. М. Аланская катакомба XIV в. у сел. Ушкалой. СА, 1974, 3. 56. Марковин В. И. Пещеры — родовые усыпальницы в Шатоевской котловине. КСИА, вып. 86, 1961. 57. Ахвледиани Г. Сборник избранных работ по осетинскому языку, кн. I. Тбилиси, 1960. 58. Абае в В. И. Armeno-Osseticca. ВЯ, 1978, 6. 59. Климов Г. А. О лексике осетинского происхождения в сванском яыке. В кн.: Эти­мология М., 1963. 60. Микаилов К. Ш. Еще несколько дагестанских аланизмов. В кн.: Этимология. М., 1972. 61. Микаилов К. Ш. Аланский вклад в аварскую антропонимию. В кн.: Материалы пятой региональной научной сессии по историко-сравнительному изучению иберийско-кавказских языков. Орджоникидзе, 1977. 62. Цулая Г. В. О некоторых аланизмах в лексике мегрельского яыка. ИСО НИИ, т. XXVII, языкознание. Орджоникидзе, 1968. 63. Крупнов Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960. 64. Xазанов A.M. «Исчезнувшие народы». Сарматы. «Природа», 1978, 11. 65. Седов В. В. Происхождение и ранняя история славян. М., «Наука», 1979. 66. Добродомов И. Г. Об аланизмах в русском языке. В кн.: Осетинская филология (межвузовский сборник статей), вып. 2. Орджоникидзе, 1981. 67. Балашов Д. М. Из истории русского былинного эпоса. «Русский фольклор», т. XV. Л., 1975. 68. Балашов Д. М. «Дунай». «Русский фольклор», т. XVI. Л., 1976. 69. Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., «Наука», 1981. 70. Синицын И. В. Сарматские курганные погребения в северных районах Поволжья. В кн.: Сборник Нижне-Волжского краевого музея. Саратов, 1932. 71. Садыкова М.Х. Сарматский курганный могильник у дер. Старые Киишки. В кн.: Археология и этнография Башкирии, т. I, Уфа, 1962. 72. Максимов Е. К. Позднейшие сармато-аланские погребения V—VIII вв. на террито­рии Нижнего Поволжья. В кн.: Труды Саратовского областного музея краеведения, вып. I, Саратов, 1956. 73. Максимов Е. К. Сарматское погребение из кургана у с. Большая Дмитриевка Са­ратовской области. СА, 1957, 4. 74. Гордеев Ф. И. О поздних сарматских заимствованиях в восточнофинских языках. В кн.: Вопросы финно-угроведения, вып. V, Йошкар-Ола, 1970. 75. Нечаева Л. Г. Осетинские погребальные склепы и этногенез осетин. В кн.: Этни­ческая история народов Азии.М., «Наука», 1972. 76. Марков ин В. И. К вопросу о возникновении средневековых склепов у народов Се­верного Кавказа. В кн.: Тезисы докладов и сообщений III Крупновских чтений. Грозный, 1973. 77. Марковин В. И. Некоторые особенности осетинской башенной архитектуры. КЭС, VI. М., «Наука», 1976. 78. Тменов В. X. «Город мертвых». Орджоникидзе, 1979. 79. Калоев Б. А. Материальная культура и прикладное искусство осетин. Альбом. М., «Наука», 1973. \ 80. Рунич А. П. Катакомбы Рим-горы. СА, 1970, 2. 81. Рунич А. П. Скальные захоронения в окрестностях Кисловодска. СА. 1971, 2. 82. Иерусалимская А. А. Особенности погребального культа и некоторых верований адыго-аланских племен (по материалам могильника «Мощевая Балка» VIII—IX вв.). В кн.: X Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). М., 1980. 83. Габуева О. А. Крестьянские промыслы осетин во второй половине XIX — начале XX века. Рукопись канд. дисс. М., 1977. 84. Студенецкая Е. Н. Архивные документы как источник изучения материальной культуры народов Северного Кавказа. В кн.: Хозяйство и материальная культура на­родов Кавказа в XIX—XX вв. М., «Наука», 1971. 85. Карачаевцы. Историко-этнографический очерк, Черкесск, 1978. 86. Кузнецов В. А. К вопросу о позднеаланской культуре Северного Кавказа. СА, 1959, 2. 87. Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа. МАК. вып. VIII, М., 1900. 88. Хижняков Б. Е. Описание кустарных промыслов нацобластей С. К. Края. В кн.: Записки Северо-Кавказского краевого горского научно-исслед. института, т. II, Ростов-на-Дону, 1929. 89. Геродот. История. Перев. Г. А. Стратановского. Л., 1972. 90. Граков Б. Н. Скифы. Изд. МГУ, 1971. 91. МаргграфО. В. Очерк кустарных промыслов Северного Кавказа с описанием техники производства. М., 1882. 92. Калоев В. А. Осетины. М., «Наука», 1971. 93. Иерусалимская А. А. Археологические параллели этнографически засвидетель­ствованным культам Кавказа (по материалам могильника «Мощевая Валка». СЭ, 1983, 1. 94. Пчелина Е. Г. Дом и усадьба нагорной полосы Юго-Осетии. В кн.: Ученые записки института этнических и нац. культур народов Востока, II. М., 1930. 95. Чибиров Л. А. Осетинское народное жилище. Цхинвали, 1970. Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/07/02/16._na_zapade_i_na_vostoke.html Нашествия 1238—1239 и 1395 гг. разметали аланское население хорошо обжитых предгорных равнин. Значительные массы алан, как предкавказских, так и донских, оказались вовлечены в новое «переселение народов» и заброшены на сотни, и даже тысячи, километров от мест оби­тания. Это был один из актов исторической трагедии Алании, завершив­шейся ее катастрофой. Аланские группы, оторвавшиеся от основного этнического массива на Кавказе и попавшие в иноэтничное окружение, были обречены на ассимиляцию и исчезновение. Вместе с тем есть факты поразительной устойчивости даже в самых неблагоприятных внешних условиях, о чем мы будем подробно говорить дальше. История Алан 00mN1ck Mon, 02 Jul 2007 00:57:55 +0400 Глава XVI НА ЗАПАДЕ И НА ВОСТОКЕ Нашествия 1238—1239 и 1395 гг. разметали аланское население хорошо обжитых предгорных равнин. Значительные массы алан, как предкавказских, так и донских, оказались вовлечены в новое «переселение народов» и заброшены на сотни, и даже тысячи, километров от мест оби­тания. Это был один из актов исторической трагедии Алании, завершив­шейся ее катастрофой. Аланские группы, оторвавшиеся от основного этнического массива на Кавказе и попавшие в иноэтничное окружение, были обречены на ассимиляцию и исчезновение. Вместе с тем есть факты поразительной устойчивости даже в самых неблагоприятных внешних условиях, о чем мы будем подробно говорить дальше. В свое время Н. М. Карамзин писал, что «Многие Алане или Ясы ушли от ига Татарского в Греческие владения (Византию.— В. К.), хотели после возвратиться в свою землю и были истреблены на пути» (1, прим. 147). Н. М. Карамзин ссылается на Плано Карпини и Гильома Рубрука, но в современных изданиях этих авторов таких сведений нет, и источник Карамзина для нас остается не ясным. Факт миграции алан в Византию подтверждает Никифор Григора, указывающий, что «некоторые из массагетов, живших за Истром» (Дунай в нижнем течении.— В. К.), тайно послали посольство в Византию с предложением перейти на службу империи. «Их вообще называют аланами,— говорит Григора,— они издревле приняли христианство и хотя впоследствии подчинились скифам (татаро-монголам.— В. К.) телесно, невольно уступив их силе, но постоянно питали в душе заветную мечту о самостоятельности...» Император благосклонно принял алан, и более 10 тыс. человек переселились в Византию с женами и детьми (2, с. 200—201). В этих источниках, несомненно, речь идет об аланах Северного Причерноморья. Описывая бывшую Хазарию, Аланию и страну кипчаков от Дуная до Волги, Рубрук отмечает, что «эта страна вся опусто­шена татарами и поныне ежедневно опустошается ими» (3, с. 108). Следует полагать, что именно это и было причиной миграции северопри­черноморских и донских алан в Византию. Тогда же аланы появились в Молдавии и Румынии. М. Фасмер давно обратил внимание на иранскую топонимику Бессарабии, возможно остав­ленную аланами (4, с. 59—79). Один из таких заметных топонимов — река Прут (от скиф. «Пората», Alanus Fluvius—«Аланская река» на древнейших картах; 5, с. 177), название, возможно, связанное с пребыва­нием в этом регионе сарматских племен роксолан и языгов в первых веках нашей эры (6, с. 105—106, 178—179 и др.). Северо-западная часть При­черноморья, таким образом, давно была известна древним иранцам, и пере­селение сюда новых их масс в XIII в. шло по проторенным путям. Памятником пребывания алан на берегах р. Прут в Румынии является название города Яссы. Вокруг этого названия еще в XIX в. шла дискуссия: Н. М. Карамзин и А. Кантемир считали, что на месте города до времени Стефана Молдавского (вт. пол. XV в.) существовала только мельница мельника Яссия, давшего свое имя городу. Ф. К. Врун оспаривал это утвержде­ние и указывал, что в интересующем нас регионе, кроме г. Яссы, есть села Ясска и Олонешты (Аланешты.— В. К.) на Нижнем Днестре (7, с. 355— 356). В наше время румынский ученый А. Андроник вновь вернулся к версии Карамзина-Кантемира, отрывающей название г. Яссы от одно­именного народа (8, с. 93—98). А. Андроник считает, что племя ясов из Паннонии не имеет отношения к городу Яссы и к municipium jassorum, к коему относится около 40 надписей II в. Р. Теодореску вообще не касается данного сюжета, словно он не существует, лишь мимоходом упоминая г. Яссы вне связи с его возникновением (9, с. 339). А. Андроник при этом не говорит, что недалеко от г. Яссы есть село Глинча-Яссы (10), т. е. топоним, который вряд ли можно приписать тому же имени загадоч­ного мельника. Я убежден в генетической связи названия города Яссы с этнонимом «яс», «ясы». В «Списке градом русскым» XIV в. упоминается на том же месте «Аскый торг» (11, с. 240), т. е. торжище асов (ясов). По этому поводу Ю. А. Кулаковский писал, что название города не может быть делом случая и «является вполне определенным свидетельством об ясах или аланах, которые имели здесь торговый центр обмена с русскими» (12, с. 66). От профессора Э. Хоргоши в 1989 г. я получил копию венгерской грамоты от 15 марта 1412 г., в которой тот же город назван по-русски—Forum Iasky-torg (оригинал грамоты хранится в Вене). Очевидно, что название этого города в Венгрию попало от русских, как и русское название алан «ясы». Подробное разъяснение дано в словаре древнеукраинского языка (13, с. 586), а также в недавних венгерских публикациях, свидетель­ствующих о полном калькировании названия «Аский торг» венгерским «Iaszvasar» (14, с. 280; 15, с. 221). Есть и исторические факты. Воевавший с византийцами царь Болгарии Михаил Шишман (1323—1330 гг.) послал помощь осажденному в Филиппополе полководцу Ивану Русскому, имевшему гарнизон из 2 тыс. болгар­ских и аланских всадников. По заключению Ф. К. Вруна, последние перешли в Болгарию «из своих жилищ при Нижнем Днестре и Пруте, еще не совершенно покинутых ими в XV столетии» (7, с. 359). К тем же выводам пришел Ю. А. Кулаковский (12, с. 67). Видимо, те же ясы, появившиеся после татаро-монгольского нашествия на Балканах, в 1313 г. помогли сербскому царю Милутину в его войнах (16, с. 73—77). Кроме Византии, Молдавии и Балкан, часть алан оказалась отброшен­ной татаро-монгольским вторжением XIII в. в Венгрию. Судьба этой группы нам известна лучше и представляет особый научный интерес, поэтому на ней остановимся подробнее. С XII в. аланы были военно-политическими союзниками половцев (кипчаков; 17, с. 32—33). Половцы и аланы вместе выступали против монголов при первом вторжении 1222 г., потерпев неудачу вследствие предательства половцев. В ходе нашествия 1238—1239 гг. аланы и половцы вновь выступают вместе как союзники. Новое их столкновение с татаро-монголами, как отмечает Н. М. Карамзин, произошло в 1238 г. в Астрахан­ских степях, половецкий хан Котян был разбит и бежал в Венгрию с 40 тыс. половцев (1, с. 4—5). Поскольку ясы появились там вместе с полов­цами как их военно-политические союзники, дата переселения тех и других должна быть одна. Однако в действительности все сложнее. Кажется, наиболее достовер­ный венгерский источник о вторжении татаро-монголов в Венгрию — «Жалобная песнь о разрушении Венгрии татарами» автора второй поло­вины XIII в. Рогера Местера, согласно которому половцы поселялись в Венгрии дважды. Первый раз это произошло в 1239 г., во главе половцев стоял хан Котян. Венгерский король Бела IV лично встретил орду Котяна на границе. Но венгерские феодалы, недовольные ростом политического влияния половцев, организовали заговор и убили Котяна. После этого половцы покинули Венгрию и ушли на Нижний Дунай. Второй раз половцы появились в Венгрии после ухода татаро-монголов в 1242 г. На этот раз они здесь осели прочно. Точная дата этого события не установлена, но в 1279 г. половцы уже получают привилегии от короля Ласло IV (18, с. 10—12). Видимо, окончательное расселение половцев и ясов в Венгрии имело место между 1242—1279 гг. Если половцев насчитывалось 40 тыс. человек, то ясов, по данным Я. Ферента, было 10 тыс. человек, а их вождем, был Качар Огала (19, с. 86— 87). Это имя явно тюркского происхождения, возможно в результате поло­вецкого влияния. В Венгрии ясы компактно расселились на плодородной равнине, орошаемой небольшими речками Задьва и Тарна, примерно, в 70-ти км к востоку от Будапешта; ближайшими соседями ясов оказались половцы (в дальнейшем мы будем их называть венгерским термином куны) рода Улаш с центром в г. Карцаг. В дальнейшем основная территория проживания ясов получила назва­ние Ясшаг. П. Голубовский заметил, что размещение кунских и ясских поселений преследовало цель обезопасить неспокойную границу с Поль­шей и Русью (20, с. 10), т. е. мы видим здесь продолжение тех функций федератов, которые наблюдали и в римской Паннонии, и в Херсонесе, и в Грузии. На территории Ясшага в настоящее время насчитано 16 топо­нимов с формантом «яс». В то же время отдельные группы ясов селились за пределами Ясшага. Ссылаясь на 3. Гомбоца, Д. Месарош учитывает еще семь топонимов Венгрии с этноосновой 'Az', 'Osz' (21, с. 50—51). В источниках ясы некоторое время не отделялись от кунов (вероятно потому, что представляли меньшинство). Первое их упоминание относится к 1318 г. (22, с. 2.7). С начала XIV в. ясско-кунские отношения характери­зуются постепенным ослаблением власти кунов и усилением самостоятельности ясов. Ясы выходят на историческую сцену Венгрии. В 1339 г. центр Ясшага город Ясберень и его сек стали равными с кунскими секами (22, с. 29). К концу XIV в. у ясов появляется новый социальный термин «капи­тан», по М. Крингу, употреблявшийся для обозначения вождей родов и племен (23, с. 51). Появление нового социального термина указывает на глубокую дифференциацию в ясском обществе. Культура венгерских ясов конца XIII—XVI вв. стала известна благодаря исследованию археолога Л. Шелмеци могильника и поселения Недьсаллаш близ с. Ясдожа. Этот населенный пункт существовал до турецкого завоевания, затем был разрушен и заброшен. Окончательное запустение Недьсаллаша относится к XVI в. (24, с. 147). Раскопки Л. Шелмеци дали весьма интересные результаты. Открыты руины двух церквей XV в. и более 700 погребений по христианскому обряду, которые уверенно можно считать ясскими. Наиболее ранние относятся ко второй половине XIII века — в них найдены монеты короля Белы III (1173—1196 гг.), носившиеся в качестве женских украшений. Могильник функционировал около 300 лет. В погребениях мужчин обнаружены железные и бронзовые пряжки, поясные наборы, однолезвийные мечи (по-венгерски «кард» — очевидное аланское заимствование в венгерский.— В. К.), но последние не вяжутся с оружием алан середины XIII в., ибо с VIII в. у них на вооружении уже была сабля. Саблями были вооружены и венгры в эпоху освоения ро­дины — IX в., поэтому употребление мечей ясами Недьсаллаша пока остается неясным. Наиболее богаты женские могилы: металлические бляшки, дисковидные аграфы для застегивания одежды, серебряные серьги «восточного» (по Л. Шелмеци) типа в виде вопросительного знака, множество бус, в том числе из горного хрусталя, которого нет в Венгрии (Л. Шелмеци их называет «кавказскими»), раковины каури, бронзовые и костяные цилиндрические игольники, сходные с аланскими северокавказ­скими (25, с. 165—178; 26, с. 113—114). Предварительное изучение археологического материала из могильника Недьсаллаш позволило нам выделить в нем три культурных пласта: основ­ной местный, восточноевропейские элементы, кавказские элементы (27, с. 117—120). В количественном отношении они идут по убывающей, кав­казских элементов мало (это прежде всего две металлические копоушки и упомянутые игольники, для Венгрии эндемичные), что совершенно естест­венно:, во время передвижения и культурной адаптации в новых условиях материальная культура сильно трансформировалась. Тем большее научное значение приобретают те немногие предметы, которые могут быть атри­бутированы как аланские и кавказские, их информативная ценность чрезвычайно велика. Этнокультурная связь ясов Недьсаллаша и Ясшага с алано-осами Северного Кавказа имеет подтверждение в выводах других научных дисциплин. Особое значение представляют заключения антропологов Т. Д. Гладковой и Т. А. Тота, проведших исследование дерматоглифики венгров. Были собраны отпечатки ладоней и пальцев мужчин в разных районах страны, в том числе и в Ясшаге. В последнем изучена группа ясов — жителей с. Ясапати. Вывод: «Группа Ясапати в пальцевых узорах обнаруживает наибольшее сходство с кавказскими осетинами» (28, с. 10). Второй, не менее существенный, факт — язык венгерских ясов. Никто из венгерских ученых XIX — первой половины XX в. не сомневался в близости исчезнувшего в настоящее время языка ясов языку алан и осетин (Б. Мункачи, Я. Мелих, 3. Гомбоц, И. Дьярфаш, Ф. Фодор и др.). Всякие сомнения отпали после обнаружения в 1957 году ясского словника — глоссария 1422 г. Глоссарий был издан Д. Неметом на венгерском и немецком языках, а в 1960 г. в переводе В. И. Абаева на русский язык (29). В глоссарии содержится около 40 слов, представляющих «бесспорно надежный памятник языка венгерских ясов» (29, с. 8). Откры­вается глоссарий приветствием «дабан хорз», в коем нетрудно узнать осе­тинское «да бон хорз» — здравствуйте. Филологический анализ этого документа тщательно выполнен Д. Неметом, В. И. Абаевым и Р. П. Риттером. Д. Немет указывает: «Материал рассмотренного нами ясского глоссария свидетельствует, что ясский язык этого памятника недалеко отстоит от осетинского, что речь идет о двух не очень разошедшихся диалек­тах одного языка» и что венгерские ясы «относятся по языку к кавказским аланам, т. е. осетинам». Д. Немет и В. И. Абаев считают, что ясский язык документа ближе к дигорскому диалекту, нежели к иронскому (29, с. 13, 21, 23). Те же выводы находим в исследовании немецкого филолога Р. П. Риттера (30, с. 245). Венгерские ясы утратили свой язык к концу XVI в. В XVII в. они уже гово­рили только по-венгерски (29, с. 6). Следует полагать, что язык ясов, подобно языку кунов, мог жить значительно дольше — до XIX в., когда умер последний кун, знавший кунский (половецкий) язык. Исчезновение ясского языка предрешили турецкие походы в Венгрию в XVI в., затронувшие и Ясшаг: последний опустел к концу XVI в., а беженцы из Ясшага рассели­лись в других районах страны. Но уже в 1608 г. ясы присутствуют при коронации Матьяша II под своим знаменем. Отсюда следует один вывод — венгерские ясы в результате турецкого завоевания понесли большие потери, но как этническая группа устояли. Более того—они сохранили свои привилегии, и в документах XVII в. называются «свободными» ('Szabad jasz', 31, с. 339). Ясы по-прежнему поставляли венгерскому пра­вительству воинов. В XV в. венгерские ясы приняли католичество, центром коего стал город Ясберень. Несмотря на «тотальную» венгеризацию и утрату своего языка, ясы сохранили себя как этническую группу современного венгерского народа, проявив необычайную жизнестойкость. Это особенно удивительно, если мы вспомним первоначальную численность венгерских ясов — всего 10 тыс. человек. Наряду с сохранением общей территории проживания самую активную роль в этом играет этническое самосознание, очень стойкое и у ясов, и у кунов. Ясы считают себя особой частью венгерского народа с осо­бой историей — и это справедливо. В этом смысле бытующие представления о том, что существование народа прекращается с утратой языка, можно считать, как минимум, некорректным: пример венгерских ясов (и кунов) опро­вергает подобные представления. Обратимся к судьбе другой, не менее значительной, группы алан, татаро-монгольским нашествием заброшенной в противоположном направ­лении — далеко на восток. Работая над монографией «Алания в X— XIII вв.», я обратил внимание на то, что Западная (Верхнекубанская) Алания в XIII—XIV вв. (до вторжения Тамерлана) обезлюдела, и высказал предположение, что это демографическая катастрофа может быть объяснена отчасти истреблением местного населения, отчасти его мас­совым переселением монголами вглубь Монгольской империи (17, с. 42, 44—45). Демографическая катастрофа Западной Алании окончательно открыла дорогу тюркской (половецкой) миграции на опустевшие тер­ритории Верхней Кубани, что привело к этногенезу балкарцев и кара­чаевцев. За истекшие 20 лет эти наши предположения возражений не встретили. В предшествующей главе уже говорилось, что в ходе кампании 1238— 1239 гг. многие аланские феодалы предпочли не оказывать сопротивление завоевателям и перешли на их сторону. Это Бадур, Уцзорбухан, Матярша, Елебадур (Илья Багатар? — В. К.), Юй-ва-ши, Хан-ху-сы, Арсалан (Ас­лан? — В. К.). Асан-чжен, Николай и др. (большинство имен дается в китай­ской транскрипции). Одни из них монголами были оставлены владетелями своих областей и им были выданы золотые пайцзы на владение (напр. Хан-ху-сы), другие завербованы в монгольскую гвардию, что говорит о том, что монголы высоко оценили воинские качества алан (напр. Атачи — сын Хана-ху-сы, половина подданных Арсалана, Николай и его сын Хурдуда и т. д.; 32, с. 48). Наконец, третьи сразу были переброшены татаро-монго­лами далеко за пределы Большого Кавказа. Так, сын Еле-бадура (Ильи Багатара) Юй-ва-ши был направлен в Сибирь для борьбы с восставшими «князьями» (32, с. 48). Вскоре после завершения кампании на западе аланские контингенты появляются на востоке громадной Монгольской империи. Источники молчат о причинах и подробностях этой операции. Относительно причин Ю. Н. Рерих пишет следующее: «Высшее монгольское командование, которое всегда лояльно признавало военные качества своих противников, по справедливости оценило большую доблесть аланов и мудрость их коман­диров. Поэтому оно было счастливо заключить с ними военный союз. С этого момента аланская кавалерия соединилась с монгольской армией и приняла участие с ней во всех военных операциях» (33, с. 242—246). В Китае аланы составили отборную пекинскую гвардию монголов. О ее положении свидетельствует флорентийский епископ Джованни Мариньоли, несколько лет живший в Китае и лично наблюдавший алан: «Всех выше (стоят) также князья его государства, более 30 тыс., которые зовутся аланами и управляют всей Восточной империей. Они христиане..., благородный род аланов, являющихся ныне величайшим и благородней­шим народом в мире; всех красивее и храбрее мужи их, с помощью которых татары овладели Восточной империей и без которых никогда не достигли бы славной победы. Ибо собрал Чингиз-хан, первый царь татарский, их князей, числом 72, когда по воле божией захотел покарать мир» (34, с. 62). Панегирическая характеристика алан может показаться преувеличенной, но не надо забывать, что Мариньоли был епископом у алан в Китае и, судя по этому обстоятельству, аланы здесь были из православного христи­анства обращены в католичество. Когда произошло новое крещение алан в Монголо-Китайской империи? Их переселение на восток могло состояться вскоре после крушения Алании— в 40-х годах XIII в., когда аланы были православными. Относительно принятия ими католичества некоторые сведения находим в переписке XIV в., опубликованной на русском языке Р. Хеннигом. 14 июля 1336 г. римскому папе Бенедикту XII из Ханбалыка (мусульманское название Пекина.— В. К.) были посланы два письма. В первом письме от имени великого хана Токалмута содержится просьба, чтобы папа «молился за Нас и Наших верных слуг аланов, его христианских сыновей». Второе письмо на имя Бенедикта XII было направлено от имени аланских князей. Привожу текст полностью: «Вашему Святейшеству должно быть известно, что мы уже давно осведомлены о католической вере вашим легатом, братом Иоанном Монтекорвино, наставлены им ради нашего блага и много утешены сим сильным, святым и терпеливым мужем, умершим восемь лет назад. С того времени остались мы без главы и без духовного утешения. Мы порадовались бы известию, что Вы позаботились о новом легате; но таковой сюда еще не пришел. Поэтому мы умоляем Ваше Святейшество направить к нам доброго, терпеливого и умного легата, который мог бы позаботиться о наших душах, и прислать его нужно спешно, ибо мы в тяжелом положении без руководства, наставления и утешения... Дано в Камбалеке (Халбалыке) в год крысы, 6-й месяц на третий день новолуния» (35, с. 224—225). Из этого документа следует, что первым католическим миссионером среди алан в Китае был «брат» Иоанн Монтекорвино, умерший в 1328 г. и прибывший в Пекин, очевидно, в начале XIV в. На смену умершему пастырю, судя по всему, был направлен Джованни Мариньоли, о чем свидетельствует его маршрут: от Авиньона через Константинополь в Каффу (Крым) и далее через Тану по «старому торговому пути» через Сарай в Китай (35, с. 227). По Ф. К. Бруну, Мариньоли прибыл в Пекин к аланам в 1340 г. (36, с. 159). В своем отчете о путешествии Мариньоли пишет, подобно епископу Феодору, что аланы являются христианами ис­тинными или только по названию (35, с. 227). Возвращавшемуся на родину китайскому посольству Бенедикт XII дал сопроводительное письмо: «Это письмо пишется как охранная грамота для Андрея Гуйлельмо де Нассио и алана Тогая из Китая, послов татар­ского императора, приезжавших к Апостольскому престолу. Дано в Авиньоне 19 июня в год 4-й» (1338; 35, с. 230). Кроме письма к великому хану, папа Бенедикт XII направил послания аланским князьям и правителю «Срединного государства» Чагатаю (35, с. 231). Как отмечает Р. Хенниг, христианские общины в Китае были искоренены в 1368 г., когда после гражданской войны к власти пришла династия Мин и началась враждеб­ность ко всему иностранному. Изложенная выше переписка еще не стала достоянием алановедения и не привлекла должного внимания специалистов. Она тем более интересна потому, что, согласно Ю. Н. Рериху, среди аланских подписей под письмом от 14 июля 1336 г. стоит подпись Фодима Иовенса, «который считался царем аланов» на Востоке (33, с. 245). Ю. Н. Рерих обратил внимание на два других аланских князя по имени Сиан-Шан (Шиансам) и Чо-хан-бу-кхуа (Чембога), очевидно Джаян Бука. Биографии этих офицеров вели­кого хана записаны в китайской летописи монгольской династии «Юань-ши». Согласно ей, Джаян Бука, сын Тциао-хуа и правнук аланского князя Николая (видимо, князь Николай может быть приурочен еще к кавказской Алании.— В. К.), служил в армии великого хана Мунке. Он был «знаме­нитым офицером» и в 1329 г. был назначен командиром 400 аланских воинов. В 1336 г. он сделался большим полководцем Тцу-ми-ян и командо­вал левым крылом армейского корпуса аланской гвардии. Нельзя не сказать о другом знаменитом алане по имени Еле-бадур (Илья Багатар?), служившим у хана Угедея. Его слава началась с того, что однажды на охоте атакованный тигром он схватил его за язык и убил своим мечом. Во время правления ханов Мунке и Хубилая он также отли­чился, но был убит во время осады города Чан-Чао в 1275 г. Его два сына также служили в монгольской армии, старший Е-Су-Та-иер был убит при взятии Ян-Чу, младший сын У-ва-ши был назначен командующим армейским корпусом аланской конницы во время одного из походов против Китая в 1275 г. (33, с. 245). Переселившиеся в Монголо-Китайскую империю аланы, как видим, не только составили ханскую гвардию, но и, проявляя доблесть и рвение, успешно продвигались по службе и достигали самых высоких военных постов и отличий. В этом, безусловно, сказались многовековые традиции и собственной военной культуры бывших кочевников, и несения военной службы по приглашению в качестве федератов, союзников. Глубокие боевые традиции, выработавшийся своеобразный рыцарский кодекс чести воина-профессионала сделали аланских конных дружинников одними из лучших боевых частей своего времени. Монгольское правитель­ство понимало это и часто использовало алан в наиболее серьезных опера­циях. Ханская гвардия была сформирована из тысячи аланских всадников. «Если вспомнить строгость отбора в эту гвардию, этот выбор оказывается исключительной честью. В царствование хана Мунке полки под началом князя Арслана присоединились к гвардии. Младший сын этого князя Николай участвовал в походе на юг Китая, в провинцию Юннань». При хане Хубилае (1260—1294 гг.) численность аланской гвардии оценивают уже в 30 тыс. всадников, не считая, резерва. Как видим, численность алан­ских контингентов на Востоке была очень значительной — имеются в виду только воины без членов семей. Особо аланские войска отличились при хане Хубилае в 1268—1279 гг., во время завоевания Китая. Но в 1275 г. после взятия города Чан-Чао (Чунцин? — В. К.) многие высшие аланские офицеры погибли здесь вслед­ствие предательства китайского генерала Хун-фу, который после сдачи им города ночью организовал резню алан. По приказу великого хана китай­ский гарнизон Чан-Чао был уничтожен, город потерял все свои права, а его доходы отданы семьям погибших аланских офицеров (их имена пере­числены в китайских анналах; 33, с. 244). Великие ханы вообще щедро награждали, согласно «Юань-ши», отличившихся алан: ас Атачи, участво­вавший в походе Мунке в провинцию Сычуань, был пожалован вином и серебром; вторично Атачи был награжден Хубилаем — серебром и переводом в гвардию. Атачи был среди аланских командиров, погибших в 1275 г. в Чан-Чао (по свидетельству Марко Поло, аланы были перебиты в состоя­нии опьянения). Характер вознаграждения хана Хубилая за смерть Атачи: «Хубилай, сожалея о его смерти, пожаловал семье Атачи 500 лан серебра и 3500 связок ассигнациями, а также 1539 дворов из числа усмиренных жителей» (37, с. 284—285). Сын упомянутого Атачи Бодар также был незаурядной фигурой. В 1283 г. ему была пожалована тигровая пайцза (что соответствовало званию десятитысячника, т. е. командира корпуса.— В. К.) и титул главно­командующего; кроме того, за ним было сохранено командование отрядом асов и присвоено звание асского баду-даругачи. Сын умершего в 1300 г. Бодара Фудин был первым даругачи асской гвардии, а между 1335—1341 гг. назначен заведующим делами Военного Совета (37, с. 286—287). Есть основания полагать, что это он поставил свою подпись «Фодим» под коллективным письмом аланских князей папе Бенедикту XII 1336 г. Высокое происхождение и положение Фудина (Фодима) вполне соответствует его статусу «царя аланов». Среди погибших в Чан-Чао асских командиров был и Еле-бадур — Илья Багатар, о котором мы уже говорили выше. Илья за храбрость был одарен 50 ланами золота, золотой пайцзой и пожалован в тысячники. Илье наследовал его сын Юй-ва-ши, ставший тысячником асского корпуса и награжденный 50 ланами серебра, 2500 связками ассигнаций, золотым поясом и девятью сортами материй. После одного из подвигов «государь с радостью сказал, обращаясь ко всем военачальникам: «Кто, кроме Юй-ва-ши, способен был выполнить это героическое дело? Если облечь Юй-ва-ши в чистое золото, этим не выразить ему моей благо­дарности» (37, с. 291). В награду император вновь пожаловал Юй-ва-ши 50000 связок ассигнаций и повысил в звании. Здесь нет возможности перечислять имена всех асов и их деяния во славу монгольского оружия, запечатленные в «Юань-ши». Оценивая деятельность алан-асов на Востоке, Ю. Н. Рерих отмечает: «Под знаменем монгольских ханов меч алан снова начертал славную страницу своей истории» (33, с. 246). Сотрудничество асов и монголов на Востоке было столь активным, что асы стали заимствовать элементы татаро-монгольской культуры, о чем засвидетельствовал византийский историк второй поло­вины XIII в. Георгий Пахимер: «С течением времени соседние (с монго­лами.— В. К.), обитавшие в тех странах племена, каковы аланы, зихи, готы, руссы и многие другие, изучив их язык и вместе с языком, по обычаю, приняв их нравы и одежду, сделались союзниками их на войне» (38, с. 317). Алано-асы настолько сблизились с монголами, что стали считаться принад­лежащими к «правому крылу монгольского народа под именем Асут» (39, с. 131, прим. 8). Асы разделили судьбу Монгол о-Китайской империи и ее монгольской династии. «Когда последний монгольский император Китая Тогон Ти­мур в 1368 г. покинул Пекин, в числе отрядов, следовавших за ним в г. Каракорум, была и асская дружина, сохранившая и в беде верность своим повелителям»,— отмечает А. Иванов (37, с. 300). После этих со­бытий источники об асах на Востоке не упоминают. Можно было бы предполагать, что остатки асов после их переселения в Монголию оказались ассимилированными монголами и бесследно исчезли. Но пример венгерских ясов, куда более малочисленных и сохранивших свою этническую индивидуальность, свидетельствует об обратном — реликты алано-асов могут сохраниться и в монгольских степях. В послед­ние годы советскими этнографами получены скромные по объему, но очень интересные данные. В 1984 г. в Монголии продолжал работу этно­графический отряд советско-монгольской историко-культурной экспедиции. В составе монгольского племени борджигинов на северо-востоке Средне-гобийского аймака, в частности в. сомоне Цаган-Дэлгэр, была зафиксиро­вана группа асудов — «потомков аланов, переселенных сюда с Северного Кавказа в раннем средневековье. Позднее они поселились среди борджи­гинов и постепенно растворились в их среде. Асуды сохраняют свое само­название, но уже не помнят о своем происхождении и не выделяют себя из среды монголов. Антропологически же, судя по нашим визуальным наблюдениям, они явно отличаются от соседних халхасцев, сохраняя на­ряду с монгольскими отдельные ярко выраженные европеоидные приз­наки» (40, с. 136). Ясно, что монгольская этнографическая группа асуд должна подвергнуться специальному исследованию, видимо, прежде всего в отношении антропологии, дерматоглифики, языка (поиск древнеиранских элементов), этнографии. Таким изучением асудов пока никто не занимался и это прокладывает резкую черту между монгольскими асудами и венгерскими ясами. Но, несмотря на громадную разницу в изученности, уже сейчас мы можем говорить о значительном сходстве обоих исторических явлений: судьбе ясов Венгрии и асудов Монголии. И ясы, и асуды фактически раствори­лись в новой этнической среде, утратили язык и стали осознавать себя частью коренного народа. Но в то же время, как это ни парадоксально, растворившись, они не исчезли. И на Западе, и на Востоке, отделенные друг от друга огромным пространством, ясы Венгрии и асы Монголии сумели сохранить общность территории и этническое самосознание, решающей субстанцией которого в данной исторической ситуации стал древний этноним — самоназвание «ас», «яс» — последняя историческая память о происхождении и далеком прошлом. Благодаря этому этническому индикатору мы и имеем возможность достаточно надежно реконструиро­вать прошлое двух крупных групп аланского этноса, в XIII в. одновременно заброшенного на далекий Запад и еще более далекий Восток. Они — часть того наследия алан и аланской культуры, которое дошло до наших дней в основательно измененном виде. ЛИТЕРАТУРА 1. Карамзин Н. М. История государства Российского, т. IV. Спб., 1833. 2. Римская история Никифора Григоры, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Византийские историки. Спб., 1862. 3. РубрукГильом. Путешествие в восточные страны. М., 1957. 4. Vasmer Max. Die Jranier in Sudrussland. Leipzig, 1923. 5. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, 1. М.— Л., 1949. 6. Режабек Ф. В. Маркоманнские войны. В кн.: Записки Новороссийского универси­тета, т. 68. Одесса, 1896 . 7. Врун Ф. Догадки касательно участия русских в делах Болгарии в XIII—XIV вв. Черноморье, ч. II. Одесса, 1880. 8. Andronic Al. Noi precizari in legatura cu numele orasului Jasi. Anuarul Institutui de istorie si archeologie A. D. Xenopol. Jasi, 1973. 9. Theodorescu Razvan. Bizant, Balcanl, Occident la inceputurile culturu medievale romanesti (secolele X—XIV).. Bucuresti, 1974. 10. Археологические раскопки в Глинча-Яссы. Studii si cercetari de istorie veche, t. IV, № 1—2, Bucuresti, 1953. 11. ПСРЛ, т. VII. Спб., 1856. 12. Кулаковский Ю. Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев, 1899. 13. Словник староукраинской мови XIV—XV ст., т. 2. Кшв, «Наукова Думка», 1978. 14. Kiss Lajos. Foldrajzi Nevek Etimologiai Szotara Budapest. Akademia kiado, 1980. 15. Kiss Lajos. Magyar helysegnevek a Keleti-Karpatokon till. Maguar Nyelvor', 1987, 2. 16. Заметка архим. Руварца об ясах на Балканском полуострове и в придунайских землях. Живая старина, вып. I. Спб., 1894. 17. Кузнецов В. А. Алания в X— XIII вв. Орджоникидзе, 1971. 18. Мester Roger. Siralmas Eneke a Tatarktdl elpuszitott Magyarorszagrol. Buda­pest, 1903. 19. Ferent J. A kunok es pespokseguk. Budapest, 1981. 20. Голубовский П. Половцы в Венгрии. Исторический очерк. Киев, 1889. 21. Meszaros L. Rovasirasos kun nyelvemlekek. Lazyg nyelvemlek Magyarorszagon Szeged, 1937. 22. Szabo Laszlo. A jasz etnikai csoport. A jasz etnikumes a Jaszsagi mfiveltsegi egyseg nepraiza, 1, Szolnok, 1979. 23. Кring M. Kun es jasz tarsadalomelek a kozepkorban. Szazadok, LXVI, Budapest, 1932. 24. Fodor-F. A. Jaszsag eletrajza. Budapest, 1942. 25. Selmeczi L. A. Negyszallasi jasz temeto. Communicationes archaeologicae Hungariae. Kiado. Budapest, 1981. 26. Selmeczi L. Новые результаты археологических исследований в Ясшаге. A Jaszkun-sag kutatasa 1988. Szolnok, 1988. 27. Кузнецов В. А. Аланы — ясы в Венгрии. A Jaszkunsag kutatasa 1988. Szolnok, 1988. 28. Гладкова Т. Д., Тот Т. А. Дерматоглифика венгров (к проблеме происхождения венгерского народа). IX Междун. конгресс антропологических и этнографических наук. Доклады советской делегации. М., 1973. 29. Немет Ю. Список слов на языке ясов, венгерских алан. Перев. и прим. В. И. Абаева. Орджоникидзе, 1960. 30. Ritter R. P. Bemerkungen zur 'Jassischen Worterliste'. Acta Orientalia, t. XXX, fasc. 2. Budapest, 1976. 31. Kele J. A. Jasz — Kunsag megvaltasa. Budapest, 1903. 32. Архимандрит Палладий. Старинные следы христианства в Китае. «Восточный сборник», т. 1, Спб., 1877. 33. Рерих Ю. Н. Избранные труды. М., 1967. 34. Архив Сонии ИФЭ, фонд 4, дело № 2 (перев. Е. С. Зевакина). 35. Хенниг Рихард. Неведомые земли, т. III. M., 1962. 36. Врун Ф. О странствованиях царя-пресвитера Иоанна. В кн.: Записки Новороссийского университета, год третий, т. V. Одесса, 1870. 37. Иванов А. История монголов (Юань-ши) об ассах-аланах. ХВ, т. П, вып III Спб 1914. 38. Георгия Пахимера история о Михаиле и Андронике Палеологах, т. I. Перев. под ред. проф. Карпова. Византийские историки. Спб., 1862. 39. Владимирцов Б. Я. Общественный строй монголов. Л., 1934. 40. СЭ, 1986, I (<a href="http://"><a href="http://">информация</a></a> А. М. Решетова). Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/06/28/15._katastrofa._vtoraja_chast.html С данными событиями связан интересный документ, происхождение коего неясно, и это внушает к нему некоторое недоверие. Владикавказский краевед Ф. С. Панкратов в 1914 г. опубликовал выписку из не дошедшей до нас старинной рукописи, хранившейся в архиве командира Моздокского полка Султан-Казы-Гирея (40-е годы XIX в.). В выписке говорится, что хан Узбек в 1319 г. проходил с ордою и «исправил гала (кала— «крепость».— В. К.) Татартуп» (51; 52, с. 3). История Алан 00mN1ck Thu, 28 Jun 2007 15:07:56 +0400 Глава XV КАТАСТРОФА вторая часть С данными событиями связан интересный документ, происхождение коего неясно, и это внушает к нему некоторое недоверие. Владикавказский краевед Ф. С. Панкратов в 1914 г. опубликовал выписку из не дошедшей до нас старинной рукописи, хранившейся в архиве командира Моздокского полка Султан-Казы-Гирея (40-е годы XIX в.). В выписке говорится, что хан Узбек в 1319 г. проходил с ордою и «исправил гала (кала— «крепость».— В. К.) Татартуп» (51; 52, с. 3). Мне этот документ представляется заслу­живающим доверия, так как он контролируется другими и притом надеж­ными источниками. Выше говорилось, что в 1319 г. Узбек действительно находился в долине Терека и здесь зимовал до похода. После поражения в Азербайджане он, судя по контексту «Истории Шейх-Увейса», вернулся в Аланию. Цитируем источник: «В месяцах 719 г. (22.11.1319—11.II. 1320), так как Абу-Саид еще был мал, (эмир) Чупан забрал его государ­ство в свои руки, решился отомстить Узбеку, собрал войско и двинулся в Ширван. Оттуда он разделил войско на две части; некоторые эмиры отправились из Дербента к берегу реки Терек, а эмир Чупан со своими сыновьями пошел через Грузию. Узнав об этом, Узбек с своего места обратился в бегство. Это была чрезвычайная смелость (?). Пробыв там несколько времени, они вернулись обратно» (7, с. 100—101). Можно не сомневаться в том, что эмир Чупан пошел «через Грузию» к Дарьяльскому проходу и через него вышел на Северный Кавказ — прямо к Верхнему Джулату — Татартупу, в районе которого в ноябре 1318 — январе 1319 г. находилась ставка Узбека и куда он вернулся после своего бесславного похода на Азербайджан. Узнав 6 приближении иль-ханского войска и не имея должных сил для сражения, Узбек бежал, а Чупан, очевидно, достиг Татартупа и разрушил его укрепления, после, чего вернулся в свои владения. Через некоторое время Узбек вновь появил­ся на Тереке и «исправил» укрепления Татартупа, что свидетельствует о его крупном военностратегическом значении. Позиции Золотой Орды в Алании были восстановлены вместе со рвами и валами Татартупа — опорной базы золотоордынского владычества в Осетии. Видимо, потрясения 1319 т., а затем и 1324—1325 гг., когда тот же Чупан через Дербент вновь вторгся в улус хана Узбека, «дошел до берегов Терека и не пощадил никого из деревень, городов и кочевников тех мест» (7, с. 143), побудили Узбека разместить на Верхнем Джулате крупный золотоордынский гарнизон. Некоторое подтверждение этому находим в источнике XVI в. «Тарихи Дербенд-наме»: «Уллу-Маджар и Кичи-Мад жар называются теперь Джулад и Татар (Татартуп.—В. К.); последнее название происходит от того, что после разрушения города большую часть новых его обитателей составили татары, выходцы из Крыма...» (5,3, с. 32). О каком разрушении Татартупа идет здесь речь? Это либо набег эмира Чупана, либо нашествие Тамерлана в 1395 г., истины мы не знаем и можем лишь строить более или менее вероятные гипотезы. Но фактом является то, что обширное строительство на Верхнем Джулате, в том числе мечетей, церквей, общественных зданий, придавших ему облик го­рода, развернулось именно при хане Узбеке (54, с. 83—86; 55, с. 111 — 112), известном в качестве активного распространителя ислама и строителя горо­дов (46, с. 91). Именно после вторжений Чупана Татартуп стал настоящим золотоордынский городом — резиденцией монгольского танмачи (56, с. 91—92) — начальника пограничного военного округа. В 1346—1350 гг. на территории Золотой Орды (и на Северном Кав­казе) разразилась эпидемия чумы, унесшая тысячи человеческих жизней (6, с. 530, прим. 1) и вряд ли миновавшая алано-овсское общество как на равнине, так и в горных ущельях, а с 1356 г. в.Орде начались феодальные смуты и междоусобицы, положившие начало ее упадку (46, с. 263—264). Это предрешило судьбу золотоордынского государства перед лицом новой грозной опасности, выросшей на востоке в лице среднеазиатского эмира Тамерлана (Тимура). Тамерлан (1336—1405 гг.) происходил из тюркизированного монголь­ского племени барлас. В 1370 г. он возглавил государство Мавераннахр, объединившее Среднюю Азию, затем начал внешние завоевания. Особен­но упорная борьба разгорелась между Тамерланом и ханом Золотой Орды Тохтамышем. «Завоеватель вселенной» предпринял против Тохтамыша три похода: в 1389, 1391 и 1394—1395 гг. Уже в первом столкновении 1389 г. в состав пестрого войска Тохта­мыша вместе с татаро-монголами вошли отряды русских, булгар, черкесов, башкир и алан (7, с. 156), т. е. народов, находившихся в подчинении Орды. Но Северный Кавказ непосредственно затронул поход 1395 г. С огромной армией Тамерлан прошел Дербент, опрокинул авангард тохтамышевского войска и подошел с юга к Тереку. С севера к нему подошла не менее громадная армия Тохтамыша. Низам ад-дин Щами уточняет, что Тамерлан «достиг реки Сундж» (Сунжа). Здесь состоялось новое столкновение с противником, который отступил. Далее следует настолько интересный рассказ, что его стоит привести целиком: «Погнавшись за ними, Тимур перешел через реку Терек. Токтамыш-хан, дойдя до реки Каурай (совр. Кура в Ставропольском крае.— В. К.), остановился и собрал войска. Тимур, во второй раз спустившись по берегу реки, отправился к Джулату, дал там войску провиант (алуфе) и устроил ему новый порядок. Вдруг пришло известие, что Токтамыш-хан, вторично устроив войско, идет по берегу реки Терек и что на этот раз он решился на бой и намерен сражаться. Тимур повернул обратно и пошел ему навстречу, построил правое и левое крыло, выслал вперед авангард и на другой день, подойдя к войску врага, стал лагерем» (7, с. 119). Согласно Шерефу ад-дину Йезди, генеральное сражение началось 15 апреля 1395 г. Армия Тохтамыша потерпела полное поражение. А. Ю. Якубовский пишет, что это было «одно из крупнейших сражений того времени, решившее судьбу не только Тохтамыша, но и Золотой Орды, во всяком случае ее великодержавного положения» (46, с. 365). Вслед за знаменитой битвой на Куликовом поле 8 сентября 1380 г. это был решающий удар по Золотой Орде, от которого она не оправилась. Среди вассальных золотоордынскому хану Мамаю дружин в сече на Куликовом поле участвовали и аланы-ясы (46, с. 241). У нас есть все основания думать, что аланы-ясы принимали участие на стороне Тохта­мыша и в побоище 1395 г. на Тереке. И на поле Куликовом, и на Тереке это участие алан-ясов определялось их зависимым от Орды положением и наличием воинской повинности, о которой мы упоминали выше; попытка X. А. Хизриева придать участию северокавказцев в битве на Тереке некую патриотическую окраску («воины этих народов преследовали свою цель — участием в сражении на Тереке стремились остановить агрессию Тимура и оградить свою территорию от новых погромов»; 57, с. 10) нам кажется преувеличенно-романтической — на деле все было гораздо прозаичнее. Если к концу XIV в. на предкавказской равнине еще сохранились реликтовые группы аланского-населения, то нашествием Тамерлана им был нанесен последний удар. В этой связи обратим внимание на маршрут Тамерлана в Предкавказье. Первое столкновение с основными силами Тохтамыша, по Низаму ад-дину Шами, состоялось в долине Сунжи, впа­дающей в Терек с юга, следовательно, Тамерлан сюда двигался по право­бережной стороне Терека. Следует согласиться с X. А. Хизриевым в том, что Тамерлан разбил свой лагерь на правом берегу Сунжи у впадения ее в Терек, ибо здесь были наиболее удобные броды (58, с. 47). Дальше у нас начинаются разночтения: А. X. Хизриев считает, что после первого столкновения с Тохтамышем войска Тамерлана «с боем переправились через Сунжу» и стали двигаться вверх по реке в сторону Джулата по пра­вому берегу Терека. Я принимаю, за. основу реконструкции сведения именно Низама ад-дина Шами — как первоисточника, включающего в себя не только не дошедшие до нас. официальные документы и устные рас­сказы участников похода, но и автобиографические сведения самого Ти­мура (Шами был его личным летописцем; 7, с. 105). Согласно Шами, когда Тохтамыш отступил через Терек (это совершенно очевидно потому, что после столкновения на Сунже армия Тохтамыша оказалась на р. Кау­рай — Куре севернее Терека). Тамерлан погнался за ним и также «перешел через реку Терек» (7, с. 119). После этого обе армии оказались на левобережье Терека, обе нуждались в перегруппировке и подготовке к гене­ральному сражению. Соответственно, Тохтамыш на Куре «собирает войска» и получает подкрепления, Тамерлан же идет в Джулат, чтобы пополнить провиант и устроить своему войску «новый порядок» — также перегруп­пировать свои силы и дать краткий отдых перед решающими событиями. «Так как у Тимурова войска оставалось мало продовольствия, то Тимур пошел вдоль берега реки (Терек) в область Джулат, чтобы воины запас­лись провизией из тамошних зерновых продуктов» (7, с. 175). Отсюда следует, что, во-первых, существовал не только город Джу­лат, но и «область Джулат» и что, во-вторых, эта область была земледель­ческой, богатой зерновыми культурами, способной обеспечить огромную армию Тамерлана. Специально исследовавший маршрут похода Тамерлана по Северному Кавказу Э. В. Ртвеладзе считает, что «область Джулат» находилась на Тереке, восточнее впадения в него Сунжи, присоединившись к В. А. Кучкину (22, с. 181 —182; 59, с. 108). Однако с этим трудно согла­ситься. Сам Э. В. Ртвеладзе отмечает, что «подобная локализация будет выглядеть более убедительно, если в указанном районе будет обнаружено большое количество памятников XIV века» (59, с. 109). К сожалению, в Притеречье восточнее Сунжи сколько-нибудь крупных памятников XIV в. неизвестно, и археологическая ситуация здесь явно не в пользу выводов В. А. Кучкина и Э. В. Ртвеладзе. Не помогает и распространение понятия «область Джулат» на район восточнее устья Сунжи, ибо Тимур, перейдя Терек на его левую сторону в месте впадения Сунжи, отсюда (согласно и Шами, и Йезди) двигается в «область Джулат» — следовательно, она находилась дальше по Тереку. Я полагаю, что историческая «область Джулат» может быть локализована вокруг двух крупнейших золотоордынских городов XIV в. в этой части Предкавказья — Верхнего и Нижнего Джулатов. Истинные границы «области (феодальное владение? — В. К.) нам не известны, но один из Джулатов был ее центром, а в пределы «об­ласти», очевидно, входило и урочище Бештамак («Пятигорловина» — район слияния рек Терек, Малка, Баксан и Черек в излучине Терека). Сказанное подтверждает современник Тамерлана, ставший его пленником, немецкий дворянин Иоанн Шильтбергер. Проезжая Северный Кавказ до нашествия Тимура, он посетил «гористую страну Джулад, населенную большим числом христиан, которые там имеют епископство.. Священники их принадлежат к ордену кармелитов, которые не знают по латыни, но молятся и поют по-татарски... Затем страна Байтамак (Бештамак.— В. К.) весьма гористая, с главным городом Джулад» (60, с. 31—32, 56). А. Ю. Якубовский считал, что одной из задач Тамерлана был подрыв экономики наиболее культурных областей, входивших в состав Золотой Орды (61, с. 63). Очерченная выше «область Джулат» полностью отвечает этим условиям. Приводим выписку из доклада астраханского губернатора Екатерине II от 24 апреля 1775 г., когда и сохранность исторических памятников, и экологические условия были иными, нежели в наши дни: «Донесть осмелюсь примечательные места в границах Малой Кабарды состоящие по реке Тереку на противной от нас стороне, а имянно, урочище Бештамак или Пятигорловина город Татартуп и потом уже на нашей сто­роне на реке Куме город Маджары. Первое от Моздока пятьдесят и впадают из гор пять рек, ог чего, и сие название получило, другой сто двадцать верст старинной город с каменными развалинами и ныне имеет обветшалую христианскую каменную церковь, и сей уже лежит на границе з Большой Кабардою. Места около сих мест преизобильные как плодородием, земли, так лесами и лугами, вообще всем произрастанием и к поселению наилутчайшая»... (62, с. 271). Наличие брода через Терек в районе нынешней станицы Екатериноградской свидетельствует Шора Ногмов (63, с. 120). Как видим, район, прилегающий к излучине Терека, был очень плодороден. Все это, подкрепленное руинами двух золотоордынских городов XIV в., убеждает нас в том, что перед генеральным сражением армия Тамерлана останавливалась здесь и отсюда, через брод у Екатериноградской она переправилась на левый берег Терека и двинулась навстречу Тохтамышу Сражение разыгралось на равнине между Курой и Тереком примерно в 20—30 км восточнее брода у Екатериноградской, в секторе между, г. Моздок и станицей Курской. Вторжение Тамерлана в «область Джулат» означало конец золото-ордынского господства и в то же время ограбление его населения, ибо в середине апреля нового урожая еще не было и завоеватели, можно пола­гать, изъяли у жителей все их запасы, оставшиеся после зимы. Экономи­ческие последствия нашествия были тяжелыми, но археологические материалы (в том числе из наших раскопок) показывают, что, тем не менее, жизнь на Верхнем Джулате не угасала и в ослабленном виде продолжалась в XV в. В то же время нельзя не обратить внимание на то, что «область Джулате в составе исторической Алании дозолотоордынского времени была очень важной, может быть, ключевой: кроме особо благоприятных экологических условий и плодородия, через область проходили два основных торговых пути с запада на восток (от низовьев Кубани к Каспию) и с севера на юг (от низовьев Волги к Дарьяльскому проходу). Пути пересекались в области Джулат. Группы аланского населения вполне могли здесь обосно­ваться др нашествия Тамерлана, но вряд ли они остались после него, ибо аланы Наверное сражались на стороне Тохтамыша и были с присущей ему жестокостью покараны завоевателем. Обратим внимание на интересные факты, попавшие из не известных нам ис­точников в труд П. Долгорукова «Российская родословная книга». Согласно данным П. Долгорукова (генеалогические предания? — В. К.), грузинские князья Церетели «осетинского происхождения», предки их были в Осетии владетелями «округа Цадаари», но во время нашествия Тамерлана, желая остаться верными православию, бежали в Грузию в 1395 г. (64, с. 476). Если эти сведения достоверны, они прямо подтверждают оконча­тельную ликвидацию остатков алан на предгорной равнине. Отныне вся предгорная равнина до долины р. Аргун переходит в руки кабардинских феодалов, в течение XV в. продвинувшихся далеко на восток и освоивших почти опустевшие плодородные земли. Нашествие Тамерлана затронуло не только равнинную, но и горную зону Северного Кавказа. После победы на Тереке Тамерлан, преследуя Тохтамыша, устремился на север и разграбил Волжскую Вулгарию, Южную Русь, Крык, а затем обрушился на Северный Кавказ. По Э. В. Ртвеладзе, это второй этап нашествия Тамерлана на Северный Кавказ (59, с. 111). Выступив из Азака (Азова) осенью 1395 г., Тамерлан сначала напал на черкесов в низовьях Кубани, а затем двинулся вверх по этой реке во владе­ния Буриберди и Буракана, которые были правителями асов (7, с. 122, 181). «Они попали к горе Эльбурз, на горе нашли много крепостей и без числа больших областей, много сражались с врагами веры и взяли бесчислен­ную добычу из имущества неверных» (7, с. 122), т. е. христиан, какими и были еще в XIV в. верхнекубанские асы. Э. В. Ртвеладзе резонно полагает, что «Тимур пришел сюда с целью джихада («священной» войны мусуль­ман против «неверных» христиан.— В. К.), что вполне объяснимо, так как именно здесь находились основные христианские центры алан» (59, с. 113). Отсюда Тамерлан направился на осаду крепостей Кулу и Тауса в «области Иркувун», в которой можно предполагать горную часть Северной Осетии (наличие этнической основы «ир»; 59, с. 114). По Йезди, «мно­жество людей из племени Иркувун» были истреблены, Кулу и Таус взяты в плен и убиты (7, с. 182). Э. В. Ртвеладзе попытался крепость Кулу отождествить с селением Гули в Куртатинском ущелье (59, с. 115), но это отождествление держится только на некотором фонетическом созвучии и не представляется сколько-нибудь доказанным до получения более надежных и датированных материалов. Возможно, что с вторжением Тамерлана была связана гибель древнего Дзивгиса и его скальной крепости «Дзивгисы фидар» (в 3 км севернее Гули), что археологически в будущем может быть подтверждено углубленным исследованием материалов из уникального пещерного склепа в Дзивгисе (раскопки В. X. Тменова 1982 г.), но этот материал еще не проработан. Тем не менее сам факт вторжения войск Тамерлана в ущелья Северной Осетии сомнений не вызывает. Он зафиксирован в осетинском фольклоре, в первую очередь, в дигорской исторической песне «Задалесская нана» (мать): «Кровавый дождь, кровавый дождь над Тапан-Дигорией, над Тапан-Дигорией. От волков Ахсак-Тимура с железными пастями почернели их зеленые поля»,— говорится в этой песне (65, с. 75). В представлении дигорцев Тамерлан трансформировался в существо со сверхъестественными чертами, поднявшееся на небо и ставшее Полярной звездой. По другим преданиям, Тимур связывается с концом света. Интересное сказание записано М. Газдановым в 1903 г. в Махческе: лучшие силы предков осетин погибли в бою, а остатки были уведены Тимуром в Китай (65, с. 80—81). Историческая реальность этих фактов особых сомнений не вызывает (об этом см. следующую главу), но с той поправкой, что в данном сказании произошла контаминация двух татаро-монгольских нашествий на Аланию-Осетию: 1239 и 1395 гг. Пройдя огнем и мечом по Осетии, Тамерлан вторгся в ущелья Балкарии, Чечено-Ингушетии и Дагестана, опустошив их. Эти события детально рас­смотрены Э. В. Ртвеладзе. Всего, по подсчетам автора, Тамерлан провел на Северном Кавказе до восьми месяцев (59, с. 123). Основная цель похода была достигнута — база Золотой Орды на Северном Кавказе подорвана, а ее северокавказские вассалы и союзники разгромлены. Общую оценку последствий нашествия Тимура применительно к остаткам аланского населения на равнине мы уже изложили — эти остатки были сметены. В конце XIV в. некогда обширная Алания обезлюдела. Около середины XV в. венецианец Иосафат Барбаро, ряд лет проживший в Тане — Танаисе, отметил, что аланы «христиане и были изгнаны и разо­рены татарами» (66, с. 137). Еще ярче картину гибели Алании обрисовал польский автор начала XVI в. Матвей Меховский, пользовавшийся более ранними сведениями Якопо да Бергамо: «Аланы — это народ, живший в Алании, области Сарматии Европейской, у реки Танаиса и по соседству с ней. Страна их равнина без гор, с небольшими возвышенностями и холмами. В ней нет поселенцев и жителей, так как они были выгнаны и рассеяны по чужим областям при нашествии врагов, а там погибли или были истреб­лены. Поля Алании лежат широким простором. Это пустыня, в которой нет владельцев — ни аланов, ни пришлых» (67, с. 72). Меховский гово­рит об Алании в нижнем течении Дона — той Алании, которая сформи­ровалась в Подонье еще в первых веках н. э. с центром на Кобяковом городище (68, с. 88—91). Но вряд ли можно сомневаться, что в Пред­кавказье было иначе. Совершенно очевидно, что Алания как политическая система рухнула в 1239 г., и вторгшийся на Северный Кавказ Тамерлан нашел здесь лишь ее обломки. По мнению X. А. Хизриева, «ко времени нашествия Тимура на территории бывшей Алании существовал ряд этнополитических образова­ний»: в Карачаево-Черкесии и Пятигорье властвовали Буриберди и Буракан, на территории Кабардино-Балкарии — братья Таус и Кулу, Северной Осетией управлял Пулад, а правителем области Симсим в Чечено-Ингуше­тии был Гаюрхан (57, с. 7). В этом вполне возможном перечне «обломков» упущена область Джулат, где аланы жили наверняка. Кроме того, аланское население, несомненно, находилрсь в горах Северной Осетии — Ахохии. Если в области Джулат остатки алан прекратили существовать, то в горных ущельях они, несмотря на резню (в пещерном склепе Дзивгиса обнаружено 235 черепов), устояли и продолжили этническую традицию осетинского народа. Именно Ахохия после нашествий 1239 и 1395 гг. стала истори­ческой колыбелью осетин, где окончательно в течение XIV—XV вв. сформи­ровались и этнос, и традиционная народная культура. В это же время, вероятно, оформилось деление осетинского народа на ущельные общества: Тагаурское, Куртатинское, Алагирское, Туалгом, Дигорское. Татаро-монгольские нашествия 1239 и 1395 гг. коренным образом изменили этническую карту Северного Кавказа. Трагическую роль в опустошении Алании сыграло не только массовое истребление населения и подрыв производительных сил, но и массовое переселение оставшихся в живых и не покорившихся на юг Кавказа, на запад Европы и в Византию, на далекий Восток. Кратко остановимся на судьбе этих алан. ЛИТЕРАТУРА 1. Поршнев Б. Ф. Ледовое побоище и всемирная история. В кн.: Доклады и сообщения ист. факультета МГУ им. М. В.Ломоносова, вып. 5, М., 1947. 2. Кузнецов В. А. Тюркские изваяния из Пятигорья. В кн.: Археология и вопросы древней истории Кабардино-Балкарии, вып. 1. Нальчик, 1980. 3. Кузнецов В. А. Алания в X—XIII вв. Орджоникидзе, 1971. 4. Алборов Б. А. Некоторые вопросы осетинской филологии. Орджоникидзе, 1979. 5. Галстян А. Завоевание Армении монгольскими войсками. В кн.: Татаро-монголы в Азии и Европе. Сб. статей. М., 1970. 6. Тизенгаузен В. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды, т. I. Спб., 1884. 7. Тизенгауэен В. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды, т. II. М.—Л., 1941. 8. Книга Марко Поло. Перев. И. П. Минаева. М., 1956. 9. Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII—XIV вв. о татарах и Восточной Европе. «Исторический архив», т. III, 1940. 10. Рашид-ад-Дин. Сборник летописей, т. II, М.— Л., 1960. 11. Лавров Л. И. Нашествие монголов на Северный Кавказ. «История СССР», 1965, 5. 12. Иванов А. И. История монголов (Юань-ши) об асах-аланах. ХВ, т. II, вып. III. Спб., 1914. 13. Черепнин Л. В. Монголо-татары на Руси (XIII в.). В кн.: Татаро-монголы в Азии и Европе. Сб. статей. М., 1970. 14. Bretshneider E. Medieval Ftesearsches from Eastern Asiatic Sources, I, London, 1910. 15. Minorsky V. The Alan capital Magas and the Mongol Campaigns. BSOAS, t. XIV, № 2, 1952. 16. Шихсаидов А. Р. О пребывании монголов в Рича и Кумухе. В кн.: Ученые записки института истории, языка и литературы. Дагест. филиал АН СССР, т. IV. Махачкала. 1958. 17. Старинное монгольское сказание о Чингис-хане. Перев. с китайского архим. Палладия. Труды Российской духовной миссии в Пекине, т. IV. Спб., 1866. 18. Карпини Плане История монголов. М., 1957. 19. Рубрук Гильом. Путешествие в восточные страны. М., 1957. 20. Лавров Л. И. Эпиграфические памятники Северного Кавказа X—XVII вв., ч. I. М., «Наука», 1966. 21. ПСРЛ. т. XVIII. Спб., 1913. 22. Кучкин В. А. Где искать ясский город Тютяков? ИСОНИИ. т. XXV, история. Орджоникидзе, 1966. 23. Вахушти. География Грузии. СМОМПК, вып. XXII. Тифлис, 1897. 24. Дорн Б. Каспий. О походах древних русских в Табаристан, с дополнительными све­дениями о других набегах их на прибрежья Каспийского моря. «Приложение к XXVI тому «Записок» Имп. Академии наук. Спб., 1875. 25. Пчелина Е. Г. О местонахождении ясского города Дедякова по русским летописям и исторической литературе. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР № 114, 1963. 26. Марковин В. И., Ошаев Х.Д. О местонахождении ясского города Дедякова. СА, 1978, I. 27. Лавров Л. И. «Обезы» русских летописей. СЭ, 1946. 4. 28. Сафаргалиев М.Г. Где находился золотоордынский город Дедяково. В кн.: Ученые записки Мордовского педагогического института, вып. IV. Саранск, 1950. 29. Крупнов Е. И. Еще раз о местонахождении города Дедякова. В кн.: Славяне и Русь. Сб. статей к 60-летию Б. А. Рыбакова. М., 1968. 30. Егоров В. Л. География городов Золотой Орды. СА, 1977, I. 31. Джанашвили М.Г. Известия грузинских летописей и историков о Северном Кав­казе и России. СМОМПК, вып. XXII. Тифлис, 1897. 32. Врун Ф. Черноморье, ч. II. Одесса, 1880. 33. Магомедов Р. М., Криштопа А.Е. Борьба против татаро-монгольских захватчи­ков на Северном Кавказе и ослабление власти Золотой Орды. «Известия» СКНЦ ВШ, общ. науки, 1978, 3. 34. История монголов по армянским источникам. Перев. К. П. Патканова. Вып. I. Спб., 1873. 35. Гамрекели В. Н. Двалы и Двалетия в 1-Х вв. н. э. Тбилиси, 1961. 36. Кобычев В. П. Расселение чеченцев и ингушей в свете этногенетических преданий и памятников их материальной культуры. В кн.: Этническая история и фольклор. М., «Наука», 1977. 37. Ванеев 3. Н. К вопросу о времени заселения Юго-Осетии. ИЮОНИИ, т. III. Сталинир, 1936. 38. Гвритишвили Д. В. К вопросу об этнической принадлежности «двалов» и о пе­реселении осетин в Картли. «Мимомхилвели», т. I. Тбилиси, 1949. 39. Лазарашвили Г. Р. О времени переселения осетин в Грузию. СЭ, 1966, 2. 40. Бартольд В. География Ибн-Саида. В кн.: Recueil des travaux rediges en memoire du Jubile Scientifique de M. Daniel Chwolson. Berlin, 1899. 41. История Осетии в документах и материалах, т. I. Цхинвали, 1962. 42. Джиоев М.К. О месте Алании в противоречиях между Золотой Ордой и государством Хулагуидов. ИЮО НИИ, вып. XXIX. Тбилиси, «Мецниереба», 1985. 43. Федоров-Д авЖдов Г. А. Раскопки Нового Сарая в 1959—1962 гг. СА, 1964, I. 44. Ртвеладзе Э. В. К истории города Маджар. СА, 1972, 3. 45. Михальченко СЕ. Систематизация массовой неполивной керамики золотоордынских городов Поволжья. СА, 1973, 3. 46. Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. Золотая Орда и ее падение. М.—Л., 1950. 47. Иванов А. Походы монголов на Россию по официальной китайской истории Юань- ши. В кн.: Записки разряда военной археологии и археографии Имп. Русского воен­но-исторического общества, т. III, Птг., 1916. 48. Казин В. Н. Взаимоотношения Золотой Орды с Китаем и Монголией. СГЭ, ,вып. III, 1945. 49. Али-Заде А. А. Монгольские завоеватели в- Азербайджане и сопредельных странах в XIII—XIV вв. ВИ., 1952, 8. 50. Карамзин Н. М. История государства Российского, т. IV. Спб., 1833. 51. Газ. «Терские ведомости» № 137 от 27 июня 1914 г. 52. Гребенец Ф. С. Курганы в окрестностях станицы Змейской (Терского казачьего войска). СМОМПК, вып. 44. Тифлис, 1915. 53. Тарихи Дербенд-наме. Под ред. М. Алиханова-Аварского. Тифлис, 1898. 54. Милорадович О. В. Средневековые мечети городища Верхний Джулат. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР № 114, 1963. 55. Кузнецов В. А. Церкви Верхнего Джулата, их время и интерпретация. В кн.: Новейшие открытия советских археологов (тезисы докладов конференции), ч. III. Киев, 1975. 56. Хизриев X. А. Феодальный институт «тама» («танма») на Северном Кавказе в золотоордынский период. В кн.: Генезис, основные этапы, общие пути и особенности развития феодализма у народов Северного Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1980. 57. Хизриев X. А. Борьба народов Северного Кавказа с экспансией Тимура. Автореф. канд. дисс. Л., 1982. 58. Хизриев X. А. Нашествие Тимура на Северный Кавказ и сражение на Тереке. ВИ, 1982, 4. 59. Ртвеладзе Э. В. О походе Тимура на Северный Кавказ. В кн.: Археолого-этнографический сборник, т. IV. Грозный, 1976. 60. Путешествие Ивана Шильтбергера по Европе, Азии и Африке с 1394 по 1427 год. В кн.: Записки Новороссийского университета, т. I, вып. 1—2, Одесса, 1867. 61. Якубове кий А. Тимур. ВИ, 1946, 8—9. 62. Материалы по истории Осетии (XVIII век), т. I. Орджоникидзе, 1933. 63. Ногмов Ш. Б. История адыгейского народа. Нальчик, «Эльбрус», 1982. 64. Долгоруков П е т р. Российская родословная книга, чась вторая. Спб., 1856. 65. Хамицаева Т. А. Историко-песенный фольклор осетин. Орджоникидзе, 1973. 66. Барбаро Иосафат. Путешествие в Тану. В кн.: Барбаро и Контарини о России. Перев. и комментарий Е. Ч. Скржинской. Л., 1971. 67. Меховский Матвей. Трактат о двух Сарматиях. Перев. С.А. Аннинского М.— Л., 1936.' 68. Яценко С. А. Политический центр Алании во второй половине I—II в. н. э. В кн.: I Кубанская археологическая конференция. Тезисы докладов. Краснодар, 1989. <a href="http://iratta.com/2007/06/28/15._katastrofa._pervaja_chast.html" >ЧИТАТЬ ПЕРВУЮ ЧАСТЬ</a> Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/06/28/15._katastrofa._pervaja_chast.html Наступил XIII век — век тяжких потрясений для многих народов Азии и Европы. Вновь на много столетий вперед решались их судьбы на полях сра­жений. «XIII столетию принадлежит особое положение в череде столетий европейского средневековья... Как с горного перевала, с XIII столетия открывается перспектива на две половины средневековья... XIII век до краев насыщен самыми разнообразными коллизиями и столкновениями, малыми и большими, но всегда необычайно напряженными и драматич­ными»,— пишет Б. Ф. Поршнев (1, с. 29—30). В первой четверти XIII в. народы Восточной Европы оказались между молотом и наковальней: с востока двигалась лавина неудержимого татаро-монгольского нашест­вия, все сокрушавшего на своем пути, с запада развернулась агрессия немецких рыцарей, жаждавших «жизненного пространства». История Алан 00mN1ck Thu, 28 Jun 2007 14:48:59 +0400 Глава XV КАТАСТРОФА первая часть Наступил XIII век — век тяжких потрясений для многих народов Азии и Европы. Вновь на много столетий вперед решались их судьбы на полях сра­жений. «XIII столетию принадлежит особое положение в череде столетий европейского средневековья... Как с горного перевала, с XIII столетия открывается перспектива на две половины средневековья... XIII век до краев насыщен самыми разнообразными коллизиями и столкновениями, малыми и большими, но всегда необычайно напряженными и драматич­ными»,— пишет Б. Ф. Поршнев (1, с. 29—30). В первой четверти XIII в. народы Восточной Европы оказались между молотом и наковальней: с востока двигалась лавина неудержимого татаро-монгольского нашест­вия, все сокрушавшего на своем пути, с запада развернулась агрессия немецких рыцарей, жаждавших «жизненного пространства». В начале XIII в. равнины Северного Кавказа, отличавшиеся более благоприятными, чем сейчас, экологическими условиями, были в руках половцев и входили в состав Дешт-и-Кипчак-Кипчакской (или половец­кой.— В. К.) степи. В степях половцы господствовали безраздельно. За Кубанью и Тереком лежали чужие для них земли, испокон веков занятые оседлыми адыгами и аланами. Лишь в промежутке между Тереком и Кубанью, там, где находится Пятигорье с его целебными водами, степь вклинивалась в предгорья и тюркоязычные кочевники проникали сюда с эпохи Тюркского каганата (2, с. 69—78). К началу XIII в. между половцами и аланами установились вполне спокойные отношения, судя по всему, даже союзные (3, с. 32). Суть этих отношений нашла образно-художественное воплощение в осетинском нартском эпосе: в сказании о Гумском человеке говорится сначала о противо­борстве, а затем побратимстве Гумского человека (половца.— В. К.) и нартского героя Сослана (4, с. 202—234). Дружественные отношения алан и половцев-кипчаков были стабилизирующим фактором в политической жизни Северного Кавказа к концу XII — началу XIII вв. Серьез­ному испытанию они подверглись в 1222 г. В 1219 г. монгольская армия во главе с Чингисханом вторглась в Сред­нюю Азию и нанесла сокрушительное поражение непрочному государству хорезмшахов. Пали и были превращены в руины Отрар, Бухара, Самарканд, Хорезм. Продолжая поход, монголы вступили на территорию современных Афганистана, Пакистана и Индии. В 1220 г., после разгрома Хорезма, Чин­гисхан отправил в глубокий разведывательный рейд 30-тысячный экспедиционный корпус под командованием испытанных полководцев Джебе-Нойона и Субэдэй-багатура. Корпус Джебе и Субэдэя прошел Северный Иран и вторгся в Закавказье. В долине Хунан при слиянии Куры с Алазанью в конце 1221 г. про­изошло столкновение татаро-монголов с объ­единенным армяно-грузинским войском. Воен­ные результаты этого столкновения достоверно неизвестны (5, с. 159—160). Во всяком случае после него татаро-монголы направились к Дербенту, но форсировать его мощные укрепления не смогли. Как свидетельствуют Киракос Гандзакеци и Ибн ал-Асир, монголы пошли на хитрость. Они попросили правителя Дербента прислать свою делегацию для заключения мира. «Он послал десять человек из лучших своих знатных людей, а они (монголы.— В. К.) взяли одного и убили, остальным же сказали: «Если вы укажете нам дорогу, по которой нам пройти, то вам будет пощада, а если не сделаете этого, мы убьем и вас»,— рассказывает Ибн ал-Асир (6, с. 23). Оставшиеся в живых показали дорогу монголам, и они через Щирванское ущелье прошли на Северный Кавказ. Предоставим слово Ибн ал-Асиру: «Перебравшись через Ширванское ущелье, татары двинулись по этим областям, в которых много народов, в том числе аланы, лезгины и (разные) тюркские племена. Они ограбили и перебили много лезгин, которые были (отчасти) мусульмане и (отчасти) неверные. Нападая на жителей этой страны, мимо которых проходили, они прибыли к аланам, народу много­численному, к которому уже дошло известие о них. Они (аланы) употре­били все свое старание, собрали у себя толпу кипчаков и сразились с ними (татарами). Ни одна из обеих сторон не одержала верха над другою. Тогда татары послали к кипчакам сказать: «Мы и вы одного рода, а эти аланы не из ваших, так что вам нечего помогать им; вера ваша не похожа на их веру; и мы обещаем вам, что не нападем на вас, а принесем вам денег и одежд, сколько хотите; оставьте нас с ними». Уладилось дело между ними на день­гах, которые они принесут, на одеждах и пр.; они (татары) действительно принесли им то, что было выговорено, и кипчаки оставили их (алан). Тогда татары напали на алан, произвели между ними избиение, бесчин­ствовали, грабили, забрали пленных и пошли на кипчаков, которые спокойно разошлись на основании мира, заключенного между ними, и узнали о них только тогда, когда те «нагрянули на них и вторглись в землю их» (6, с. 25). Эти события относятся к 1222 г. Как видим, первое столкновение алан с монголами было для алан неудачным. Нельзя не обратить внимание на то, что пока аланы и кипчаки действовали совместно, татаро-монголы не смогли их одолеть. Подкуп кипчаков, игра монголов на чувстве этнического родства («мы и вы одного рода», где подчеркивается языковая близость монголов и тюрок), и на религиозных чувствах («вера ваша не похожа на их веру») сделали свое дело — кипчаки вероломно оставили своих союзников одних, и те потерпели первое поражение от новоявленных завоевателей, которых армянский историк Григор Акнерци метко назвал «народом стрелков» (5, с. 158). Более детальных сведений о событиях 1222 г. мы не имеем. Известно лишь, что, разбив алан, монголы прошли в Крым, там перезимовали, а 31 мая 1223 г. в битве на р. Калке нанесли поражение русским войскам, выступившим навстречу монголам. В 1224 г. экспедиционный корпус Джебе и Субэдэя вернулся в Монголию. Аланы Северного Кавказа были первым европейским народом, столкнувшимся с татаро-монголами буквально на пороге Европы и оказав­шим им сопротивление. Аланы потерпели поражение, но еще не были покоре­ны, как и русские. События 1222—1223 гг. не были забыты в далекой Монго­лии, и для этого, видимо, имелись причины. На курултае 1235 г. в столице Монгольской империи Каракоруме было принято решение о новом, грандиозном походе на Русь и Кавказ. «Мнение утвердилось на том, чтобы обратить победоносный меч на голову вождей русских и асских за то, что они поставили ногу состязания на черту сопротивления»,— сообщает об этом решении Абдаллах ибн Фаз-лаллах. «На это дело были назначены из царевичей: Менгу-каан, Гуюк, Кадакан, Кулькан, Бури, Байдар и Хорду с Тангутом, которые оба отлича­лись стойкостью на поле битвы, да Субатай-бахадур» (7, с. 85). При­дававшееся походу большое значение подчеркивается назначением царе­вичей; Субэдэй — наиболее опытный и хитрый — был уже знаком с театром предстоящих военных действий. Во главе этого вторжения на запад был поставлен Бату (Батый, в некоторых источниках Саин-хан) — сын Джучи и внук умершего Чингисхана. Знаменитый путешественник XIII в. Марко Поло следующим образом характеризует Бату и его завое­вания: «Первым царем западных татар был Саин; был он сильный и могу­щественный царь. Этот царь Саин покорил Росию, Команию. Аланию, Лак, Менгиар, Зич (т. е. зихов — адыгов.—В. К.). Гучию и Хазарию» (8, с. 227). Вторжение в Восточную Европу началось в 1236 г. с разгрома Волж­ской Болгарии; «от множества войск земля стонала и гудела, а от много­численности и шума полчищ столбенели дикие звери и хищные живот­ные»,— сообщает Джувейни (7, с. 23). Болгарские города были сметены с лица земли, народы Поволжья покорены. В 1237 г. началось наступление татаро-монголов на Русь, Рязань, Ко­ломна, Москва, Владимир, Ростов, Углич и другие русские города были взяты и сожжены, Русь превращена в обезлюдевшие пепелища. Началась длительная борьба русского и других покоренных народов за свою свободу и национальную независимость. На юге Восточной Европы военные действия открылись несколько раньше. По данным Ибн-Васыля, в 1229—1230 гг. «вспыхнуло пламя войны между татарами и кипчаками» (6, с. 73). Видимо, о тех же событиях повест­вует Марко Поло: кипчаки «не были дружны между собою и не составляли одного царства, а потому команы (кипчаки.—В. К.) потеряли свои земли и были разогнаны по свету, а те, что остались на месте, были в рабстве у этого царя Саина» (8, с. 228). Как видим, половцы также были разгром­лены, а владения улуса Джучи приблизились к Алании. Об этом свидетель­ствует доминиканец — венгр Юлиан, побывавший в Алании в 1236 г.: его спутники не нашли в Алании попутчиков «из-за боязни татар, которые, по слухам, были близко» (9, с. 79). В 1237 г., одновременно с Русью, татаро-монголы обрушились на Северо-Западный Кавказ. «Менгу-каан и Кадан пошли походом на черкесов и зимою убили государя тамошнего по имени Тукара»,— сообщает об этом Рашид ад-дин (10, с. 39). Как считает Л. И. Лавров, этот поход не был заурядным набегом: судя по гибели черкесского государя, адыги потерпели поражение (11, с. 98). Война подошла к Алании вплотную. Осенью 1238 г. началось татаро-монгольское завоевание Алании. Судьба ее фактически была предрешена: страну раздирали внутренние противоречия и феодальные усобицы, о которых так ярко рассказывает хорошо нам известный доминиканец Юлиан; поэтому Алания, переживав­шая период политической децентрализации и раздробленности, не могла объединить все свои силы перед лицом надвигающейся опасности и ока­зать организованное сопротивление. Тем самым внутреннее состояние Алании накануне монгольского нашествия близко напоминает нам анало­гичное состояние Кипчакии и Руси, также не сумевших сплотиться. Раз­деленная на ряд «мтаварств» — феодальных владений, враждовавших между собой, Алания громилась монголами и завоевывалась ими по частям. Безусловно, это очень облегчало действия завоевателей и в этом один из секретов их успехов. Во главе монгольских войск, направленных в Аланию, были поставлены крупнейшие деятели из окружения Бату, его двоюродные братья Менгу-каан, Гуюк, Кадан. Войска были снабжены метательными орудиями, о ко­торых упоминает Джувейни, следовательно, они готовились к осаде городов. Несомненным кажется, и то, что на алан были двинуты значитель­ные силы, численность которых, к сожалению, не известна. Также — по причине крайней ограниченности источников — нам не известен маршрут движения татаро-монгольских войск по Алании. Следует думать, что вторжение происходило с севера — северо-востока, а исходным плацдармом монголам послужили ранее подчиненные ими половецкие степи, где в том же 1238 г. был разбит половецкий хан Котян. Основные силы татаро-монголов были брошены на осаду и штурм загадочного города М. к. с., упоминаемого Джувейни. По его словам, «оттуда (из Булгара.—В. К.) они (монгольские царевичи) отправились в земли Руси и покорили, области ее до города М. к. с., жители которого по многочисленности своей были (точно) муравьи или саранча, а окрест­ности были покрыты болотами и лесом до того густым, что (в нем) нельзя было проползти змее. Царевичи сообща окружили (город) с разных сторон: сперва с каждого бока устроили такую широкую дорогу, что (по ней) могли проехать рядом три-четыре повозки, а потом против стен его выста­вили метательные орудия. Через несколько дней они оставили от этого города только имя его и нашли (там) много добычи. Они отдали приказание, людям отрезать правое ухо. Сосчитано было 270000 ушей» (7, с. 23). Дополнительные и очень важные сведения о штурме города асов Ме-цио-сы (М.к. с. Джувейни.— В. К.) содержатся в биографии тангута Си-ли-цянь-бу в китайской хронике «Юань-ши». «В год...свиньи, 1239, зимою в 11 месяце, дошли до города асов Ме-цио-сы. Город, благодаря своей неприступности, долго не сдавался. В 1240 году в 1 месяце Си-ли-цянь-бу с 11 готовыми умереть храбрецами взобрался по осадным лестницам; впе­ред же поставили 11 пленников. Они громко закричали: «Город пал». За. ними полезли, как муравьи, один за другим все остальные воины и город взяли» (12, с. 282). Как видим, по «Юань-ши», алано-асский город М. к. с. был взят в январе 1240 г., но эта дата вызывает сомнения, ибо не увязы­вается с хронологией тех же событий по Рашид ад-дину (см. ниже) и с точ­ной эпиграфической датой взятия монголами дагестанских селений Рича и Кумух осенью 1239 г., что имело место после штурма Магаса. Видимо, аланский город Магас был взят монголами в январе 1239 г. Некоторые старые и новые исследователи считают, что город М. к. с. Джувейни соответствует Москве или Мокше (7, с. 296; 13, с. 187); настаи­вать на этом отождествлении трудно. Э. Бретшнейдер первым обратил внимание на то, что город М. к. с. Джувейни может соответствовать городу Ме-цио-сы, упоминаемому в «Юань-ши» в связи с походом на алан-асов (14, с. 316—317). Из наблюдений Э. Бретшнейдера, таким образом, вытекало, что М. к. с. должен быть аланским городом. Но выводы Э. Бретш-нейдера оставались не замеченными вплоть до выхода в свет статьи В. Ф. Минорского о столице алан Магасе (15, с. 221—238). Как утверждает В. Ф. Минорский, город М.к. с. не имеет отношения к Москве или Мокше и попал в рассказ Джувейни о походе Батыя на Русь случайно. «У Рашид ад-дина,— пишет В. Ф. Минорский,—М. к. с. отделен от Руси как пространством, так и временем. По крайней мере один из участников экспедиции (Бури) двинулся походом на М. к. с. после завоевания М. рым, который я склонен восстанавливать как Крым» (15, с. 232). Обратимся к тексту Рашида ад-дина: «Шибан и Бури выступили в по­ход в страну Крым и у племени чинчакан захватили Таткару. Берне отправился в поход на кипчаков и взял (в плен) Арджумана, Куранбаса и Капарана, военачальников Беркути. Потом в кака-ил, год свиньи, соответ­ствующий 636 г. х. (14 августа 1238 г.— 2 августа 1239 г.) Гуюкхан, Менгукаан, Кадан и Бури направились к городу Минкас и зимой, после осады, продолжавшейся один месяц и пятнадцать дней, взяли его. Они были еще заняты тем походом, когда наступил год мыши, 637г. х. (3 августа 1239 — 22 июля 1240 гг.). Весною, назначив войско для похода, они поручили его Букдаю и послали его к Тимур-кахалка с тем, чтобы он занял и область Авир» (10, с. 39). Ориентиром, указывающим на Северный Кавказ, здесь является «область Авир», в которой Л. И. Лавров не без основания видит Аварское ханство в Дагестане (11, с. 99). При таком понимании источника следует, что, разгромив аланский город Магас, татаро-монголы дали своим войскам отдых до весны, затем перегруппировали их и какую-то часть войск под командованием Букдая послали в Дагестан к Тимур-кахалку (видимо, находившемуся там ранее), чтобы он с этим подкреплением захватил и горную Аварию. Итак, следуя Э. Бретшнейдеру и В. Ф. Минорскому, мы можем конста­тировать исторический факт взятия штурмом и разрушения большого и силь­но укрепленного города алан М. к. с— Магас в январе 1239 г. Число жителей этого города у Джувейни (270 тыс.), бесспорно, фантастично — таких горо­дов в XIII в. не было во всей Европе. Но значительность города не вызывает сомнений (В. Ф. Минорский считает его даже столицей алан). Вместе с тем нельзя не отметить, что некоторые обстоятельства в рассказе Джувейни на­стораживают. Имеем в виду природное окружение города М. к. с.— окрестно­сти его покрыты болотами и очень густым лесом, сквозь который монголы вынуждены прокладывать просеки. Если северокавказская предгорная равнина раньше была облесена гораздо больше, чем сейчас, и густые леса могли ре­ально существовать во Многих ее местах, то наличие болот с естественно-гео­графической средой Центрального Предкавказья вяжется плохо. Этот вопрос для нас остается не ясным и требующим дополнительных разысканий. Падение Магаса — видимо, наиболее значительного и укрепленного го­рода Алании — для алан было тяжелым ударом, окончательно решившим исход борьбы в пользу завоевателей. К сожалению, мы почти ничего не знаем о дальнейших военных действиях: известно только, что они продол­жались (11, с. 99), следовательно, сопротивление татаро-монголам не было еще сломлено, хотя оно, конечно, не имело организованного характера и представляло собой отдельные очаги. В 1239-г. монголы приступили к операциям в Дагестане (16, с. 7). В результате кампании 1238—1239 гг. значительная часть равнинной Алании оказалась захваченной татаро-монголами, сама Алания как полити­ческое образование перестала существовать. Это была крупнейшая для средневекового Северного Кавказа катастрофа, резко изменившая соотношение политических сил в регионе, перекроившая всю его жизнь и поло­жившая начало новой исторической эпохе позднего средневековья. Военно-политическое крушение Алании является результатом не только превосходства монгольской армии в организации и боеспособности, в умении наносить мощные стратегические удары, но и в целом ряде при­чин внутреннего порядка. Об основной из них — феодальной раздроблен­ности, междоусобицах и неспособности объединить все свои силы — мы уже говорили. Второй немаловажный фактор — предательство многих крупных аланских феодалов, поступившихся национальными интересами ради сохранения своих классовых позиций и переметнувшихся в стан врага. Так, в китайской хронике «Юань-ши» упоминается имя аланского воена­чальника Матярши, брата Бадура. Когда начался татаро-монгольский поход на Аланию, Бадур и его братья Уцзорбухан и Матярша «с народом пришли с выражением покорности». Затем Матярша ходил с Монке походом на город Май-гэ-сы и был начальником авангарда. В него попали две стрелы, но, воодушевленный храбростью, он овладел городом» (12, с. 299). Аланский феодал, как видим, участвует в осаде аланского города Магас и даже командует авангардом. Еще более красноречивые факты связаны с именем Еле бадура (Ильи багатура): «Юй ваши был ас. Его отец Еле-бадур пришел с правителем его государства и подчинился Угэдэю. Ему было повелено быть в гвардии... особо был учрежден отряд асов и ему было поручено командовать ими» (12, с. 288). Кто имеется в виду под «правителем его государства» — не ясно; скорее всего в нем следует видеть одного из крупных аланских князей, близко напоминающих удельных князей Руси. Но главное не вызывает сомнений — и «правитель государства», и Илья, и его сын Юй-ва-ши в трагические дни для Алании перешли на сторону татаро-монголов. Также поступил еще один знатный ас Хан-ху-сы: «Хан-ху-сы был родом ас. Он был правителем владения асов. Когда войска Угэдэя достигли границ его (владения), Хан-ху-сы с народом подчинился Угэдэю»,— сообщает «Юань-ши». За это Хану-ху-сы было пожаловано монголами звание «бадура», дана была золотая пайцза и повелено было властвовать над своею землею и народом» (12, с. 282—283). Аналогичные сведения «Юань-ши» сообщает об aсax-аланах Арсалане и его сыне Асан-чжэне и о Негулае (Николае.—В/К.): Арсалан явился к монголам с изъявлением покорности в то время, когда Монке «окружил войском его город», Николай и Илья с 30 асами пришли и подчинились «во время царствования Монке» (12, с. 292). Разумеется, в «Юань-ши» приведены не все случаи измены аланских феодалов. Но и то, что известно, рисует довольно яркую картину сдачи целых районов Алании без боя. Четкую оценку этих событий дает та же «Юань-ши»: «...Бату, с другими князьями, покорил роды Канли, Кибча (оба кипчаки.— В. К.) ..., разбил города рода Орусы и людей их всех или убил, или пленил; только народы Асут и других городов частью по­лонены, частью сами поддались» (17, с. 155). Непокорившиеся же громились татаро-монголами поочередно и становились для них сравнительно легкой добычей. Но так было не везде и не всегда. Длительная осада и штурм Магаса свидетельствуют об упор­стве и мужестве его защитников, державшихся до последнего. Джувейни и Рашид ад-дин рас­сказывают об успешных действиях отважного кипчакского эмира Бачмана, выступившего (по Рашид ад-дину) вместе с «эмиром асов» Качир-укулэ (7, с. 24—36). Объединенный алано-половецкий отряд вел партизанскую борьбу с завоевателями, опираясь на густые леса по берегам Итиля — Волги и постоянно в них маневрируя. Наконец, карательная экспедиция во главе с Менгукааном обнаружила лагерь повстанцев на од­ном из островов в дельте Волги, и отряд был уничтожен. Очень ценные, хотя и отрывочные данные о борьбе алан против завоевателей сообщают ев­ропейские путешественники Плано Карпини и Гильом Рубрук, побывавшие на Северном Кав­казе вскоре после разгрома Алании. В 1246 г. Плано Карпини свидетельствует, что «аланы или асы» находятся в числе подчиненных монголам земель, но тут же отмечает «некую часть ала­нов, оказавших мужественное сопротивление и доселе еще не подчиненных им» (18, с. 57). Он же говорит о какой-то горе в земле алан, которую монголы осаждают, якобы, двенадцать лет. Ала­ны «оказали им мужественное сопротивление и убили многих татар и притом вельмож» (18, с 64). В 1253 г. Гильом Рубрук засвидетельст­вовал, что «аланы или асы» исповедуют хрис­тианство и «все еще борются против татар». 15 декабря 1254 г. на обратном пути из Монголии в Европу Рубрук добрался до аланских гор. «Аланы на этих горах все еще не покорены, так что из каждого десятка людей Сартаха двоим надлежало караулить горные ущелья, чтобы эти аланы не выходили, из гор для похищения их стад на равнине...» (19, с. 111, 186). Как показывает далее Рубрук, лесги в горах Дагестана также еще не были покорены. Свидетельства Карпини и Рубрука касаются алан, укрывшихся от татаро-монголов в неприступной естественной крепости — в горных ущельях. Казавшиеся непобедимыми на равнинах, в горных теснинах татаро-монголы были беспомощны, будучи лишены возможности примене­ния крупных масс конницы. Единственный достоверный случай глубокого их проникновения в глубь гор — нападение на сел. Рича и Кумух в Даге­стане осенью 1239 г. (16, с. 7—8; 20, с. 81—82). О вторжениях татаро-монго­лов в горные ущелья Осетии таких фактов нет, а сведения Карпини и Рубрука свидетельствуют скорее об обратном: эти ущелья для монголов остались недоступными. Совершенно очевидно также, что запертые в горных ущельях аланы могли применять в сложившейся ситуации только методы стихийной партизанской борьбы, осуществляя набеги на равнину, угоняя скот и укры­ваясь снова в горах. Что же касается осады аланской крепости в горах, о чем сообщает Плано Карпини, то указанный им срок явно сильно пре­увеличен (3, с. 39). Но борьба с татаро-монголами шла не только в горах. Она велась и на равнине, где, по-видимому, оставалась еще какая-то часть аланского населения (очевидно, та часть, которая первоначально сдалась татаро-монголам без боя, выразила свою покорность и была не тронута завое­вателями). Так, в 1278 г. монгольские войска во главе с Менгу-Тимуром и при участии вассальных русских князей предприняли карательный по­ход на «славный» ясский город Дедяков. «Князь же Ростовский Глеб Василковичь с братаничем своим с князем Костянтином, князь Федор Ростиславичь, князь Андрей Александровичь и инии князи мнози с бояры и слугами поехаша на войну с царем Менгутемером, и может бог князем русскым, взяша славный град Ясьскый Дедеяков зиме месяца февраля в 8, на память святого пророка Захарии, и полон и корысть велику взяша, а супротивных без числа оружием избиша, а град их огнем пожгоша. Царь же почтив добре князей русских и похвалив велми и одарив, отпусти во свояси с многою честью, кождо в свою отчину»,— свидетельствует Симеоновская летопись (21, с. 75). Здесь мы находим весьма ценную историческую информацию. 8 фев­раля 1278 г. монголы вместе с русскими войсками взяли «славный», то есть широко известный на Руси ясский — аланский — город Дедяков, несомненно, бывший крупным («полон великий») и богатым («корысть велику взяша»). Значительная часть населения, оказавшего сопротивле­ние, была перебита, сам город сожжен. Где находился «славный» ясский город Дедяков? Можно было бы заподозрить, что, судя по широкому участию в походе русских князей, Дедяков лежал сравнительно недалеко от Руси, например, в области донских ясов. Но эти сомнения снимаются еще одним, довольно полным и точным упоминанием Дедякова в пространной редакции так называемой «По­вести о смерти в Орде Михаила Тверского», опубликованной В. А. Кучкиным: «Бывшю же блаженому князю Михаилу в неизреченом томь терпении, в такой тяготе 26 днии за рекою Терком, на реце на Севенци под городом Тютяковым, минувши горы высокыа Ясскыя, Черкасьскыя, близ Врать Железных» (2, с. 172). Как отмечает В. А. Кучкин, «только приведенный текст может служить основой для суждений о местонахождении древнего Тютякова». Из приведенного текста следует, что аланский город Дедяков находился «за Тереком» на предгорной северо-кавказской равнине, неподалеку от гор «Ясских и Черкасских» — Кавказского хребта или невысоких Терско-Сунженских гор, близ «Врат Железных» — Дарьяльского прохода и на р. Севенец, которую отождествляют с р. Соной Вахушти — современной Сунжей (23, с. 131, прим. 421; 24, с. 334). Исходя из этого, одни исследова­тели ищут Дедяков в долине Сунжи (25, с. 152 — 159; 26, с. 83—95), дру­гие локализуют его на Верхне-Джулатском городище против с. Эльхотово (27, с. 168—169; 28, с. 128; 29, с. 291—297). Специалисты по истории Золотой Орды разделяют последнее отождествление (30, с. 117, карта), но вопрос, тем не менее, остается открытым и окончательно не выясненным. Чем был вызван поход, и притом весьма значительный, на город Дедяков — неизвестно. Равнина, где лежит Верхний Джулат — Дедяков (если принять эту версию), была захвачена татаро-монголами в 1239— 1240 гг.; через 38 лет ее пришлось завоевывать вновь. Возможно, здесь произошли какие-то крупные антимонгольские события (может быть, вос­стание?). Для выяснения ситуации обратимся к источникам. В уже известной нам «Юань-ши» говорится о том, что после победы над народом Асут (асы-аланы.— В. К.) и «других городов», которые частью полонены, частью сами поддались, татаро-монголы поставили там даругачи — специальных чиновников для надзора, в обязанность которых входили: перепись населения, сбор податей, набор войск из туземцев (17, с. 256, прим. 646). Эту политику татаро-монголы проводили во всех завое­ванных странах, и Алания не была исключением. В 1254 г., согласно армянским и грузинским источникам (5, с. 168; 31, с. 44), монголы произ­вели перепись населения во всех подчиненных им землях (по свидетель­ству «Картлис Цховреба», и в «Овсетии»). После этого на основе данных переписи повсюду был установлен жестокий налоговый гнет, что вызвало ряд восстаний (например, восстание в Грузии под руководством царевича Давида). Не исключено, что какие-то не известные нам события в Дедякове в 1277 — 1278 гг. были аналогичными: это могло быть вооруженное восстание против татаро-монгольского ига. Здесь кстати будет привести указание Плано Карпини на то, что монголы взяли заложников у «некоего вождя Аланов» (18, с. 56) — этот факт имел место еще до переписи 1254 г. и, по-видимому, свидетельствует о том, что уже в середине 40-х годов XIII в. в Алании было неспокойно. События 1277 — 1278 гг. и разорение Дедякова, очевидно, были кульминацией антимонгольской борьбы, подавленной огнем и мечом. Интересен еще один аспект рассматриваемых событий. В 1254 г. Гильом Рубрук отметил то, что «из каждого десятка людей Сартаха двоим надлежало караулить горные ущелья», чтобы аланы не выходили из гор. В это время (а это был год переписи) монголы заботились лишь об охране выходов из гор и организовали для этого постоянную караульную службу. Кроме того, они, надо полагать, охраняли пути сообщения; об этом говорит тот же Рубрук (татары, жившие у подошвы гор Аланов, дали путешествен­никам 20 человек сопровождения до Железных Ворот — Дербента, где находилась конечная со стороны хулагидского Ирана почтовая станция 7, с. 82). Но Рубрук совершенно не упоминает ни о монгольских гарнизонах, ни о значительных войсковых соединениях монголов на Северном Кавказе. Однако к концу XIII в. положение существенно изменилось: по сви­детельствам Рукнеддина Бейбарса и Эннувейри (начало XIV в.), в конце XIII в. татаро-монголы держали в стране Асов корпус численностью 10 тыс. воинов; к ним в ходе междоусобной борьбы бежал сын хана Ногая Джека (6, с. 116, 160). Где находилась «страна Асов» в конце XIII в.— окончательно не выяснено. По мнению Ф. К. Вруна, речь здесь идет не о кавказских асах, а об асах по соседству с Болгарией, т. е. об асах-ясах Молдавии (32, с. 354—355). Современные историки Р. М. Магомедов и А. Е. Криштопа считают, что монгольский тумен дислоцировался в Осетии для контроля прохода через Дарьял и усмирения местного населения. Они же полагают, что в связи с вышеупомянутым походом на Дедяков в 1278 г. центральная часть Алании претерпела страшный разгром, а население горной Осетии за счет притока беженцев возросло. «Именно в XIII в. начи­нается интенсивный приток асов-переселенцев в Нарскую котловину и верховья Б. Лиахви»,— пишут Р. М. Магомедов и А.Е. Криштопа (33, с. 10). Действительно, контроль Дарьяльского прохода и его защита были необхо­димы Золотой Орде в условиях войны против хулагидского Ирана (по свидетельству Киракоса Гандзакеци, во время этой войны один из корпусов Хулагу был сосредоточен у «ворот Аланских»; 34, с. 105). Но возможная волна аланских беженцев в горные ущелья после разгрома Дедякова была не первой, а минимум третьей волной (две первые — после событий 1239 и 1263 гг.). Что касается усмирения местного населения, то после собы­тий 1277—1278 гг. в Дедякове усиление монгольского присутствия на страте­гически важном Дарьяльском направлении, очевидно, стало более необхо­димым. Не исключено, что между предполагаемым антимонгольским вос­станием 1278 г. и появлением татаро-монгольского корпуса в стране Асов (Осетии?) существует какая-то историческая связь. Вместе с тем, по Р. М. Магомедову и А. Е. Криштопе, повышенная активность Золотой Орды на основных стратегических направлениях — Дарьяльском и Дер­бентском — и концентрация ее войск именно в этих районах приводила к наиболее тяжкой эксплуатации местного населения (33, с. 10). Включение значительной части территории Алании (в том числе и нынешней Северной Осетии) в политические рамки Золотой Орды не вызывает сомнений, как и факт установления здесь оккупационного татаро-монгольского режима. Также не вызывает сомнений и погром неподчинившихся или недовольных, следствием чего были массовые отливы аланского населения с равнин Центрального Предкавказья в спаситель­ные горы. Плотность населения в горах резко возросла, часть населения оказалась избыточной; в условиях горного малоземелья она не смогла прокормиться. Выход из сложившегося драматического положения был най­ден в миграции на юг, через перевалы Главного Кавказского хребта, на терри­торию современной Юго-Осетии. Можно полагать, что освоение новых земель на юге было насыщено тяжелой борьбой переселенцев с аборигенами, в которых многие историки видят вайнахоязычных двалов (35; 36, с. 165— 184). Двалы были побеждены, остатки их ассимилированы, а на юге Кав­казского хребта сложилась компактная этнокультурная область с алано-осским населением. Не будем говорить об этом подробнее, так как о пере­селении осетин на юг существует ряд специальных исследований (37; .38; 39, с. 101 — 109). Некоторые новые аспекты алано-золотоордынских отношений XIII в. выявляются на основании грузинских документов. В «Жамтаагмцерели» и «Картлис Цховреба» есть интересные сведения о том, что в царствование 'грузинского царя Давида Улу (1243—1269 гг.) «от монгольского полко­водца Берке, засевшего в Овсетии, спаслись бегством две удивительные женщины — Лим и Ачав; с ними были дети одной из этих женщин — Пареджан и Бакатар из рода Ахасарпакайан, а также множество князей. Они предстали перед царем Давидом, который их угостил и поселил в городе (Тифлисе), других — в Дманиси, а третьих — в Жинвани» (31, с. 45). Мы комментировали эти сведения в главе IX. Напомним, что упомянутые эмигранты бежали, по Г. Д. Тогошвили и Г. Р. Лазарашвили, в 1263 г. после известного сражения на Тереке. В этой связи возникает интересный аспект алано-монгольских отношений, отчасти затронутый нами в той же IX главе. Известно, что вскоре после смерти Чингисхана между его наслед­никами иранскими Хулагидами и золотоордынскими Джучидами нача­лась борьба за обладание Закавказьем. На фоне этой борьбы аланская знать дифференцировалась на два лагеря: хулагидский и джучидский. Основная масса сторонников Хулагу, естественно, должна была находиться в их владениях в Закавказье, тогда как сторонники Джучидов — на Северном Кавказе. Интересно, что роль подстрекателя в разжигании войны сыграл египетский султан Бейбарс, пославший соответствующее письмо золотоордынскому хану Берке «с одним доверенным лицом из Алланских купцов» (6, с. 55). Следовательно, несмотря на разгром 1239 г. в середине XIII в. аланские купцы сохраняли деловую активность и добирались до Каира (если они не происходили из Крыма). Сражение на Тереке в 1263 г. стало пиком борьбы двух лагерей. Как свидетельствует Рашид ад-дин, войска Хулагу сначала разбили противника у Дербента, и, преследуя его, переправились через Терек. Ставки Берке и Ногая были захвачены. Но золотоордынцы вновь собрали силы, и 13 января 1263 г. на берегу р. Терек (Ибн-Саид уточняет: между Кумой и Тереком; 40, с. 236) «с раннего утра до конца дня происходило жестокое побоище». Хулагу потерпел поражение и стал отступать через замерзший Терек. Лед проломился и множество отступавших воинов утонуло (10, с. 74—75; 6, с. 152). По словам Марко Поло, в битве на Тереке у Берке было 350 тыс. воинов, у Хулагу — 300 тысяч (8, с. 230— 232). Если это так, побоище 13 января 1263 г. было одним из крупнейших в средневековой истории не только Кавказа, но и Европы. По свидетельству Ибн-Саида (Х111 в.), долгое время после сражения в обеих реках находили панцыри и кольчуги (40, с. 236). Грандиозное сражение 1263 г. развернулось на равнине между Тереком и Кумой, в самом близком соседстве с землями алан, вошедшими в улус Джучи. Вряд ли мы можем сомневаться в том, что с учетом политической ситуации середины XIII в. та часть алан, которая в ходе монгольского завоевания перешла на сторону завоевателей, приняла участие в этом сражении на стороне Золотой Орды. Другая же часть алан Северного Кавказа явно выступала на стороне Хулагу, рассчитывая в случае победы избавиться от ига Джучидов. Представителями этой группировки алан-осов и были «удивительные женщины» Лим и Ачав со своими детьми и свитами (в других переводах этого текста фигурирует одна женщина по имени Лимачив; 41, с. 60). М. К. Джиоев считает эту женщину, вслед за Г. Д. Тогошвили, женой погибшего (в битве на Тереке? — В. К.) аланского царя (42, с. 36). Это вполне возможно: по указанию Вардана Бардзбердаци, племянник армянского царя Смбата Буртел «пал в битве на полях хазарских, называемых ныне кипчакскими, у большой реки, назы­ваемой Терек, в 710—1261 году» (34, с. 44). В то же время не вызывает особых сомнений то, что после катаклизмов 1239—1240—1263 гг. на предгорной равнине оставались какие-то группы аланского населения, не ушедшего в горы. В частности, они сохраня­лись в таких золотоордынских городах, как Верхний и Нижний Джулаты, имеющих золотоордынские культурные слои аланского времени. Несмотря на интенсивный приток нового населения извне, в основном мастеров-ремесленников, аланские производственные традиции продолжали сох­раняться, вплетаясь в ткань эклектичной золотоордынской культуры. Так, хорошо развитое гончарное производство аланской эпохи оказало воздей­ствие на формирование керамики Золотой Орды XIII—XIV вв.— последняя заимствовала от алан налепные валики по тулову сосудов и некоторые приемы орнаментации (43, с. 266; 44, с. 156). С. Е. Михальченко считает даже алано-болгарское влияние на золотоордынскую керамику одним из главных (45. с. 131). В пользу наличия аланского населения на равнине к концу XIII в. гово­рит и то, что Дедяков на Руси остается известен как ясский, а не татарский город. «Отатаривание» Дедякова—Верхнего Джулата, следует полагать, началось лишь после его погрома в 1278 г., когда в связи с борьбой с Хулаги­дами золотоордынскому правительству пришлось усилить оборону своей тер­ритории на ключевом Дарьяльском направлении. Аналогичное положение складывается на Северо-Восточном Кавказе, где Орда также переходит к обо­роне, создав здесь пограничный округ во главе с Тама-Тогдаем (33, с. 10). Происходит и встречное движение: часть алан расселяется по городам Золотой Орды за пределы своей территории. Побывавший в столице Орды городе Сарае Берке в 1333 г. арабский путешественник Ибн-Батута среди жителей этого города засвидетельствовал «асов, которые мусуль­мане» и что «каждый народ живет в своем участке отдельно, там и базары их» (6, с. 306). Видимо, часть алан была переселена монголами в их города Поволжья Сарай Бату и Сарай Берке и, осев здесь, вслед за монголами при­няли мусульманство. Не исключено, что из числа этих асов-ясов хан Ма­май, готовившийся в 1380 г. к походу на Русь, собрал наемные отряды: согласно русской летописи, Мамай «наймаа Фрязы, Черкасы, Ясы и иныа к сим» (46, с. 291). Хорошо известно, что на завоеванных территориях татаро-монголы вводили воинскую повинность и заставляли местные на­роды участвовать в их войнах и походах. Так, в Грузии для участия в мон­гольских военных акциях было мобилизовано 20% мужского населения (39, с. 103). К участию в войнах монголы широко привлекали и северо­кавказские народы асов, черкесов, лезгин (47, с. 15; 48, с. 11). Поэтому участие алан-асов-ясов не только в предприятиях Мамая, но и в войнах с Хулагидами весьма вероятно. В ходе почти столетней войны с Хулагидами территория Алании исполь­зовалась золотоордынскими ханами в качестве исходного плацдарма для вторжений на территорию ильханов в Закавказье. Аналогичную картину мы наблюдали в VIII в. во время арабо-хазарских войн. Предгорные равнины Северного Кавказа использовались и для иных целей. Известно, что в промежутках между войнами и походами монголы устраивали обширные охоты с участием войск, что было своего рода маневрами. Охота занимала до 2—3 месяцев, для нее отводились специальные районы (49, с. 63). Так, по словам Рашид ад-дина, зимой 1301 — 1302 гг. ильхан Газан-хан провел большую охоту в Ширване и Дагестане (10, т. III, с. 189). Золотоордынские ханы устраивали такие охоты в долине Терека, покрытой густыми лесами и изобиловавшими зверем и дичью. Готовясь к походу в Азербай­джан, хан Узбек в октябре — ноябре 1318 г. прибыл с войском и свитой в рай­он Джулата, где состоялась большая охота (50, с. 181), а 22 ноября 1318 г. был казнен тверской князь Михаил (22). Собрав здесь ополчения местных вассалов («в то же время съехалось бесчисленное множество от всех язык...», 22, с. 176), в январе 1319 г. Узбек с плацдарма на территории современной Северной Осетии и Чечено-Ингушетии прошел Дербент и вторгся в Азербайджан, но потерпел неудачу и в сентябре 1319 г. вернулся к Азовскому морю. Весьма вероятно, что среди упомянутых местных опол­чений была и аланская рать. <a href="http://iratta.com/2007/06/28/15._katastrofa._vtoraja_chast.html" >ЧИТАТЬ ВТОРУЮ ЧАСТЬ</a> Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/06/22/14._rasprostranenie_khristianstva.html Во второй половине I тыс. н. э. Алания оказалась своеобразным буфером на стыке трех «классовых» религий — мусульманства, насаждавшегося в Азербайджане и Дагестане арабами с VIII в., иудаизма, принятого ха­зарской социальной верхушкой в IX в., и христианства, прочно утвердив­шегося в Армении, Грузии и Абхазии в IV в. Языческая Алания представ­ляла для своих почти постоянно враждующих соседей не только чисто кон­фессиональный, но и безусловно большой военно-политический интерес как возможный союзник, обладавший значительной военной силой и занимаю­щий выгодное стратегическое положение в центре Кавказа, близ основных перевальных путей. Этими причинами прежде всего нужно объяснять ту идеологическую экспансию, с помощью которой правящие круги соседних государств пытались вовлечь алан в сферу своего стабильного влияния и интересов. История Алан 00mN1ck Fri, 22 Jun 2007 15:05:34 +0400 Глава XIV РАСПРОСТРАНЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА Во второй половине I тыс. н. э. Алания оказалась своеобразным буфером на стыке трех «классовых» религий — мусульманства, насаждавшегося в Азербайджане и Дагестане арабами с VIII в., иудаизма, принятого ха­зарской социальной верхушкой в IX в., и христианства, прочно утвердив­шегося в Армении, Грузии и Абхазии в IV в. Языческая Алания представ­ляла для своих почти постоянно враждующих соседей не только чисто кон­фессиональный, но и безусловно большой военно-политический интерес как возможный союзник, обладавший значительной военной силой и занимаю­щий выгодное стратегическое положение в центре Кавказа, близ основных перевальных путей. Этими причинами прежде всего нужно объяснять ту идеологическую экспансию, с помощью которой правящие круги соседних государств пытались вовлечь алан в сферу своего стабильного влияния и интересов. У нас пока нет достаточных оснований говорить о проповеди мусуль­манства в Алании. Причиной этого, очевидно, были кровопролитные арабо-хазарские войны, в которых, как мы видели выше, аланы выступали на стороне хазар. Военно-политический союз с хазарами для алан означал их четкую антимусульманскую ориентацию. Поэтому пропаганда ислама (если и были попытки ее вести) не могла рассчитывать на успех. Единст­венный достоверный памятник мусульманства на территории Алании в домонгольское время — открытые нами арабоязычные надгробия XI в. в Нижнем Архызе (1, с. 131 — 134). Но они не означают распространения мусульманской религии среди верхнекубанских алан и могут быть связаны с погребением восточных купцов (ср. с погребением китайского купца VIII в. в Мощевой Балке). Более определенны сведения о проникновении в Аланию иудаизма, что следует поставить в связь с хазарским политическим влиянием на алан в VIII—IX вв. Указания на это содержатся в «Кембриджском документе» X в. (2, с. 117) и в описании путешествия Вениамина Тудельского XII в. (3, с. 80—82). Мы уже говорили об этих сведениях в главе, касающей­ся алано-хазарских отношений. Влияние иудаизма на алан было весьма незначительным и не наложило на них сколько-нибудь заметного отпечатка. Наиболее целеустремленной и настойчивой была византийская пропа­ганда христианства. Как говорилось, в IV в. оно утвердилось в Армении и Грузии (4, с. 107—108). В 523 г. в связи с активизацией византийской политики и экспансии при императорах Юстине I и Юстиниане I христи­анство объявляется государственной религией в Лазике. По этому поводу А. П. Новосельцев пишет: «Через Западную Грузию Византия стала постепенно распространять христианство и на Западном Кавказе, в местах обитания многочисленных, но политически разъединенных адыгских пле­мен, а также у алан, доминировавших в Центральном Кавказе» (5, с. 25). Вскоре христианство, действительно, проникает к абхазам и зихам, на тер­ритории Абхазии начинается церковное строительство, получившее яркое воплощение в сооружении Юстинианом I (527—565 гг.) храма для абазгов (6, с. 172—174). Сообщая об этом, Прокопий Кесарийский добавляет, что абазги «приняли весь христианский образ жизни» (7, с. 383). Черноморское побережье Кавказа, в том числе Лазика, Абхазия и Зи-хия, непосредственно соседившие с Аланией, использовались византийским правительством как место ссылки конфессионально-политических против­ников. В IV в. в Армению, а затем в страну абазгов и зихов был сослан грек Орентий со своими шестью «братьями», ранее служившими в римских войсках во Фракии. Изгнанники не добрались до места ссылки и умерли в дороге; последний из них — Лонгин — был погребен в Питиунте (8, с. 55; совр. Пицунда). В V в. в Питиунт был сослан знаменитый Иоанн Злато­уст — бывший архиепископ Константинополя, навлекший на себя раздра­жение властей и аристократии гневными обличительными речами. Не доехав до Питиунта, Иоанн Златоуст скончался в малоазийском городе Команы (8, с. 66). В опубликованных де-Боором списках епархий — нотициях VIII —IX вв. упоминаются уже самостоятельные епархии Зихия с центром в Херсонесе и Абазгия с центром в Никопсии (9, с. 521—522). Абхазское христианство, судя по нотациям, имело длительную и прочную связь с Константинополем. В грузинском агиографическом источнике «Мученичество Або Тбилели», составленном в VIII в. Иоанном Сабанисдзе, говорится о том, что Абхазия — страна, «процветающая в вере христовой; в ее пределах нельзя было найти ни одного неверующего» (10, с. 50). Южным соседом алан была Иверия — Грузия. Здесь на почве прогресси­рующих феодальных отношений христианство было достаточно прочным уже в V—VI вв. Видимо, не случайно Прокопий Кесарийский сообщает, что «иверы — христиане и лучше всех известных нам народов хранят уставы христианского вероисповедания» (11, с. 140). Уже в IV в. правители Грузии предпринимают попытку насадить христианство среди кавказских горцев. Однако горцы оказали упорное сопротивление миссионерам. Тогда грузинский царь Мириан решил обратить их в христианство силой оружия. «Просветительница Грузии» Нино направилась к горцам с эриставом и царским войском. В хронике «Мокцевай Картлисай» об этом говорится: «и эристав пустил немного в ход оружие, и они со страху выдали на со­крушение своих идолов» (12, с. 23). Но эти попытки христианизации горцев в конечном счете не увенчались успехом и борьба продолжалась. «Картлис Цховреба» сообщает, что сын Мириана Бакар «обратил в христианство большинство кавкасианов, обращение которых не удалось его отцу» (13, с. 130). Северо-восточным соседом алан в VII—X вв. была Хазария, связанная с Византией длительными союзническими отношениями. В последней четверти VIII в. хазарская знать приняла иудейскую религию (14, с. 151), но в то же время отдельные районы Хазарии были почти сплошь христианскими, в первую очередь, восточная часть Крыма (крымские епархии находились в ведении константинопольской патриархии). Уже знакомый нам Иоанн Сабанисдзе указывает, что, попав с грузинским правителем Нерсесом через ворота Дар-и-алан (Дарьял) в Хазарию, он был крещен пресвитером и что «в северной этой стране много селений и городов, ко­торые живут беспрепятственно в вере христовой» (10, с. 49). Как видим, речь идет о христианских общинах Хазарии где-то в пределах Северного Кавказа. Скорее всего это были христиане хазарского времени, археоло­гически зарегистрированные в Северном Дагестане (15, с. 186—202). Мы не имеем цели дать подробную характеристику христианского окру­жения Алании. Здесь важно показать, что эта «мировая» религия охватила в I тыс. страны, соседствующие с северокавказскими аланами. Это имело огромное значение для дальнейшей христианской пропаганды в Алании. Благодаря именно этому обстоятельству произошло первое знакомство алан с христианством уже в V в. Имеем в виду армянский агиографиче­ский источник «Житие Сукиасянцев», содержащий, по К. С. Тер-Давтяну, смутные отголоски действительных исторических событий (16, с. 176—185). Автор «Жития» не известен, время составления текста армянские ис­следователи относят к V в. Содержание источника таково. Когда дочь аланского царя прекрасная Сатиник (отождествляемая с нартской героиней Сатаной, 17, с. 53) вышла замуж за армянского царя Арташеса, с нею из страны алан в Армению прибыла группа сородичей. Это были «мужи видные и представительные», царского рода и главные среди военных и дворцовых чинов при дворе царя алан. После проповеди монахов-отшельников Воскянов, явившихся ко двору Арташеса, аланы стали учениками Воскянов, были ими крещены и отправились отшельничать на гору Сукав или Джрабашх. Всего их было 18 человек во главе с Баракатрой, после крещения принявшим имя Сукиас. Аланы-отшельники Сукиасянцы отдалились от двора и царицы Сатиник. После смерти аланского царя Шапуха, знавшего Сукиаса и его товари­щей, у алан воцарился Гигианос. Вскоре он узнал, что некоторые бывшие аланские военачальники много лет назад отправились с царицей Сатиник в Армению и живут там, исповедуя христианскую веру и не желая покло­няться аланским языческим богам. Об этом царю рассказали некоторые из алан, ездивших в Армению. Особенно осведомленным был некий Скуер. Аланский царь направил в Армению отряд воинов во главе с военачаль­ником Барлахой. Перед отрядом была поставлена задача — убедить Сукиасянцев вернуться в Аланию, в случае неповиновения предать всех мечу. Барлаха разыскал гору, где находились отшельники, и предложил им вернуться. Происходит любопытный диалог между Барлахой и Сукиасом: последний подтверждает, что отшельники Сукиасянцы родом из Алании, что он сам был «вторым сановником государства» и что имя его Баракатра. Однако вернуться в Аланию Сукиасянцы отказались, после чего были пере­биты своими единоплеменниками. Отступление от языческих верований предков было наказано так же беспощадно, как это было несколько веков раньше со скифскими вероотступниками Анахарсисом и Скилом. «Житие Сукиасянцев» является ценным источником, несмотря на его фольклорно-легендарный характер. Особое его значение состоит не только в описании алано-армянских связей, но и некоторых фактов, касающихся внутренней жизни алан. При сопоставлении сведений «Жития» с данными Моисея Хоренского перед нами возрождаются картины острых междо­усобиц и кровавой, обычной для той эпохи, борьбы за власть между родо-племенными вождями (18, с. 121 — 122). Вмешательство мужа Сатиник армянского царя Арташеса в аланские дела и посылка на север Кавказа армянского войска для поддержки сторонников армянской ориентации (об этом говорит Моисей Хоренский) свидетельствуют о том серьезном значении, которое аланы приобрели в политической жизни Кавказа. Для нас весьма интересно свидетельство об организации аланского скита в горах Армении. Судя по имеющимся данным, это первое соприкосно­вение кавказских алан с христианской религией. Но оно происходило далеко за пределами самой Алании, коснулось небольшой группы лиц и, конечно, не оказало никакого влияния на языческое население страны. В cередине VII в. в связи с борьбой против монофелитской ереси из Византийской империи были высланы римский папа Мартин I, попавший в Херсон, и один из столпов православия Максим Исповедник. В 662 г. Мак­сим Исповедник с двумя своими учениками, Анастасием-апокрисиарием и Анастасием-монахом, прибыл в Лазику. По рассказу Анастасия-апокрисиария, пережившего своих спутников, Максима Исповедника по причине немощи отнесли на носилках и заключили в крепость Схемарий, погранич­ную с аланами (19, с. 162—165). Анастасия-монаха заключили в крепость Скоторий в Апсилии, а Анастасия-апокрисиария — в крепость мисимиан (древнеабхазское племя.— В. К.) Букулюс на границе с аланами. 18 июля 662 г. обоих Анастасиев перевели в Мухиризис, откуда Анастасий-монах Пыл затем переправлен в Соанию (Сванетию), где 24 июля того же года умер. Анастасий-апокрисиарий был заключен в крепость Тацирию, а еще позже в крепость Фуста (Пуста). Впоследствии в результате каких-то местных неурядиц Анастасий попадает из Фусты в Схемарий, а оттуда — и крепость Тусуме. Далее следует очень интересный отрывок, который даем в переводе С. П. Шестакова: «В крепости, именуемой Тусуме, распо­ложенной выше хутора Мохес, на границах области Апсилии, на востоке Понта, у самой подошвы кавказских гор, близ страны христолюбивых авазгов; у племени алан, около пяти миль от поместья, т. е. резиденции ис­тинно христолюбивого патриция и правителя той самой области Алании». Известно и христианское имя этого правителя Алании — Григорий (20, г. 124). Наиболее крупным пунктом, упоминаемым в цитированном документе, является крепость Тусуме, расположенная на границе Апсилии и близ аваз­гов, но в Алании. К сожалению, локализовать этот пункт на местности не представляется возможным. Но для нас важно не это. Важно то, что мы имеем высокой достоверности документ, показывающий, с одной стороны, глубину связей между западной частью Алании и Абхазией, с другой сторо­ны, дающий прямые свидетельства о наличии христианства у какой-то части западных алан (скорее всего у их социальной верхушки), управляе­мых «христолюбивым патрицием» Григорием. В то же время нельзя не обратить внимание на название «поместья Зихахорио» — резиденции пат­риция и правителя Алании Григория. Филологически термин «Зихахорио» четко расчленяется на две части: Зих — этноним одного из адыгских племен зихов, хорион — греч. «село», таким образом, резиденция Григория на­ходилась в одном из селений зихов, но на территории Алании. Предложен­ная этимология ставит ряд серьезных вопросов, в частности о том, что зихи обитали не только по побережью Черного моря, но и в глубине Прикубанья, достигая верховьев Кубани, где они имели зону этнических и культурных контактов и смешения с алано-овсским населением (одним из археологи­ческих памятников интеграции алан и адыгов VII—IX вв. может быть мо­гильник «Мощевая Балка» в ущелье Большой Лабы). Отсюда также сле­дует, что центр христианской Зихской епархии более позднего времени не обязательно искать в причерноморской полосе Северо-Западного Кав­каза, он мог размещаться и на одном из городищ в вышеупомянутой кон­тактной зоне между реками Большой Зеленчук и Уруп или даже Фарс (иран.— край, сторона в значении «край страны».— В. К.). Исследование очерченной контактной зоны может принести важные результаты. Максим Исповедник скончался 13 августа 662 г. в крепости Схема-рий, пограничной с аланами. Долгое время считалось, что древний Схема-рий тождествен современной Хумаре на Кубани (21, с. 11, прим. 20), однако А. Бриллиантов убедительно показал, что Схемарий следует связывать не с Хумарой (где действительно существовала сильная крепость), а с кре­постью Ухим'ерий, упоминаемой Прокопием Кесарийским в Лазике (по А. Бриллиантову, в районе с.Мури, 22, с. 39—60). В материалах, привлеченных А. Бриллиантовым, фигурирует письмо, написанное тем же Анастасием-апокрисиарием пресвитеру Феодосию Гангрскому, находившемуся тогда в Иерусалиме. Анастасий сообщал о судьбе своей и своих сподвижников. Уже после смерти Анастасия Феодо­сии Гангрский побывал в Лазике и в той крепости Тусуме, где скончался Анастасий. На обратном пути из Лазики он получил это письмо вместе с реликвиями «от Григория, настоятеля монастыря Иоанна Крестителя, так называемого Бетапапеос в Алании, 20 августа 668 года» (22, с. 57). Мы не можем указать, где находился монастырь Иоанна Крестителя. Судя по контексту, он должен был располагаться где-то недалеко от места основных событий — в районах Алании, пограничных с Абхазией и Лазикой и находящихся недалеко от крепости Тусуме. Но скупые сведения Феодо­сия Гангрского имеют большое значение. Мы теперь знаем определенно, что во второй половине VII в. в Западной Алании существовал монастырь с настоятелем Григорием. Не известно, кто были его монахи — местные аланы, византийские греки или те и другие вместе, не известно, кем был по происхождению настоятель Григорий. Но вместе с тем данный факт свидетельствует о том, что христианство в этой части Алании к концу VII в. не было случайным явлением и достигло существенных успехов, хотя, конечно, о массовом распространении христианства среди алан в этот период говорить не приходится. С другой стороны, приведенные факты вновь говорят о крепких связях западных алан с византийцами и заметном влиянии Византии в этом районе, что в значительной мере объясняется заинтересованностью империи в сохранении очень важных для нее пере­вальных путей через хребты Северо-Западного Кавказа. К VII в. относится и первое свидетельство о христианских связях Ала­нии с соседней Грузией. «Картлис Цховреба» сообщает: «Шестой Вселен­ский собор подчинил Мцхетскому патриаршему престолу Карталинию, Кахетию, Шаки, Шарван, нагорную область со Сванетией, Черкесией, Овсетией, всю Верхнюю Грузию, Самцхе. Католикос Грузии коронует царей и посвящает всех пастырей различных народов и стран от моря Чер­ного до Дербента, включая сюда и Овсетию, и Черкесию» (21, с. 25—26). Позднейшие по происхождению термины географического и полити­ческого характера (Овсетия, Черкесия) настораживают и, по-видимому, относятся к поздней редакции «Картлис Цховреба». Явные преувеличения заметны и в содержании: Черкесия, например, никогда не испытывала сколько-нибудь значительного грузинского влияния. Более правдоподобно выглядит сообщение о церковном подчинении Осетии, соседившей с Гру­зией и имевшей с ней постоянные контакты. Но прямых фактов, подтвер­ждающих это положение в VII в., нет; поэтому свидетельство «Картлис Цховреба» нужно учитывать с известными оговорками. Вероятно, духовное подчинение северокавказских горцев носило в то время преимущественно номинальный характер. Как видим, число исторических источников по раннему христианству в Алании ограничено, как ограничены и результаты пропаганды этой религии в V—IX вв. Археологические материалы также незначительны. К ним относится каменный крест с греческой надписью VIII в. из окрест­ностей Кисловодска (23, С. 377) и изображения крестов на стенах 5 ката­комб в могильнике «Песчанка» у Нальчика (24, с. 127 —135, рис. 9, 34). Упомянутый крест VIII в. стоит обособленно среди других христианских древностей Алании и не обязательно должен свидетельствовать о распрост­ранении христианства среди алан: он мог находиться на могиле византийца, которые в этих местах были не только частыми гостями, но и жили. Сущест­вуют фольклорные данные о том, что в древности «франки», т. е. европейцы, обитали в долине Кисловодска (25, с. 23) и далее за Кубанью, вероятно, освоив районы, ранее хорошо известные грекам. Кресты на стенах ката­комб «Песчанки» достоверны и напоминают кресты, высеченные на стенах некоторых катакомб того же времени — VIII—IX вв.— Верхнечирюртов-ского могильника в Северном Дагестане (раскопки М. Г. Магомедова). Они дают возможность думать, что в VIII—IX вв. в районе Нальчика сущест­вовала христианская община, недавно (судя по языческому погребальному обряду) обращенная в эту религию и по существу еще не порвавшая с язы­чеством. Не те ли это христиане «северной страны», о которых поведал нам Иоанн Сабанисдзе? Археологические материалы подтверждают спорадический характер проникновения христианства в Аланию до X в. Показательно, что от этого времени до нас не дошло ни одного христианского архитектурного памят­ника. Все это противоречит выводу американского историка церкви Фр. Дворника о том, что аланы приняли христианство в IX в. (26, с. 10—11). Применительно к этому времени речь может идти лишь о первых попытках приобщения аланского населения к христианской религии, распростра­нявшихся, очевидно, на социальную верхушку общества. Как отмечает А. П. Новосельцев, в IX в. аланский царь еще был «христианином в сердце, не решаясь принять эту веру», и что, согласно Масуди, аланы приняли христианство при Аббасидах, т. е. в IX в. (5, с. 27). Судя по некоторым дан­ным, наиболее затронутой христианством была та часть Алании, которая прилегала к Абхазии и через горные перевалы Клухор, Санчаро и другие имела прямой выход к черноморским портам. Именно здесь в VII в. функцио­нировал монастырь Иоанна Крестителя. Однако, несмотря на отдельные очаги христианства, в VII — IX вв. мис­сионерская деятельность не увенчалась сколько-нибудь значительным успехом. Имеющиеся исторические и археологические материалы опреде­ленно говорят об этом. Семена христианской пропаганды еще не дали всходов на почве традиционного аланского политеизма. Основной причиной этих неудач следует считать как незрелость аланского класса феодалов — социальной базы и опоры христианства, так и вероятные внешнеполити­ческие трудности, связанные с зависимостью от Хазарии, не заинтересо­ванной в усилении византийского влияния на алан. Относительно широкое распространение христианства стало исторически возможным лишь в последующее время (27, с. 36). К X в. положение изменилось. Хазария клонилась к упадку, ее влияние на алан ослабло, и к концу IX в. Алания фактически стала независимой, хотя внешне еще продолжала находиться в сфере хазарской доминации. Ослаблением хазарского влияния немедленно воспользовалась Византия, видно, пристально следившая за событиями на Северном Кавказе и имевшая здесь свою агентуру. Изменилось и положение самой империи: после длительного периода внутренней социальной борьбы, получившей название «иконоборчества», наступил период внутри и внешнеполитической ста­билизации, начался экономический подъем. Византия получила возмож­ность проводить активную внешнюю политику, ознаменовавшуюся ожив­лением миссионерской деятельности. Ослабление Хазарии и усиление Византии означало изменение в расстановке политических сил на северо­кавказском театре: византийские акции заметно возросли. Вышедшая из-под хазарского влияния Алания, давно имевшая связи с Византией, была заинтересована в их расширении и укреплении перед лицом все еще сильной Хазарии. Охлаждение хазаро-византийских отношений, в свою оче­редь, усиливало византийские интересы в Алании — последняя теперь была особенно нужна грекам в качестве противовеса против хазар. Таким образом, тяготение было взаимным, обстоятельства благоприятными. После исследования Ю. А. Кулаковского (28) долгое время считалось, что христианизация алан произошла во второе патриаршество константи­нопольского патриарха Мистика между 912—925 гг. (29, с. 58; 30, с. 164). Сейчас это положение Ю. А. Кулаковского можно несколько уточнить. Начало процесса массовой христианизации алан относится к первому патри­аршеству Николая Мистика в 901—907 гг., когда к аланам были направлены первые византийские проповедники (позже один из них стал настоятелем Олимпийского монастыря в Греции). Об этом свидетельствует сам Ни­колай Мистик, вскоре после выхода из заточения писавший миссионерам в Аланию: «Знаю, что много нужд, много скорбей стесняет ваше святое там пребывание. И сам представляю себе пустынность страны, нравы людей, с которыми живете вы, чуждые обычаи, и от вашего апокрисиария слышал о том...Довершите ваше блаженное дело и всеми силами постарай­тесь утвердить в вере новопросвещенных и тогда, предоставив другим, имеющим явиться вместо вас, руководить их учением к неблазненной жизни» (письмо 29; 31, с. 252—253). Николай Мистик вернулся из заточения в 912 г. Тогда же, очевидно, в 912—913 гг., и было написано это письмо. Следовательно, отправлен­ные еще в первое патриаршество Николая Мистика миссионеры пробыли в Алании не менее 5—6 лет, довершая начатое «блаженное дело». Именно первое десятилетие X в. и нужно считать началом христианизации алан. Сказанное подтверждается организацией у алан своей архиепископской кафедры, подчиненной Константинополю. Упоминание об этом содержится в «Уставе» Льва Философа (ум. в 911 г.), где упомянута Аланская митро­полия (32, с. 69), хотя в нотациях времени Льва Философа ее еще нет (33, с. 551). Но отсутствие Алании в нотициях вопрос не решает. Немецким ученым Герхардом Фиккером открыт интересный факт: при императоре Льве Философе архиепископ Алании вместе с патриархом Николаем Мис­тиком провинился в схизме, за которую последний и был заточен в 907 г. (34, с. 100). Отсюда можно сделать вывод, подтверждающий сведения «Уста­ва»,— аланская кафедра существовала уже в первом десятилетии X века. Как видим, создание аланской христианской кафедры по времени совпадает с началом активной христианизации. Константинополь спешил закрепить первые успехи. Однако не следует их переоценивать — насажде­ние новой и чуждой для народных масс религии шло с большим трудом. Так в уже цитированном письме Николай Мистик призывает миссионеров «довершить блаженное дело» и «утвердить в вере новообращенных», пишет об их «чуждых обычаях». По возвращении проповедников в Константинополь патриарх Николай рукоположил в архиепископы Алании Петра. Вскоре Петр отправился к своей пастве. Назначение Петра можно отнести к 920—921 гг., так как в первом письме к новому владетелю Абхазии патриарх приветствует его с восшест­вием на престол после «недавно умершего отца его» и просит содейство­вать «пастырю соседнего народа, если тот, находясь в чужой стране, быть может, нуждается в самом необходимом». Видимо, архиепископ Петр на­ходился на территории нынешней Карачаево-Черкесии, т. е. Западной Ала­нии, действительно соседней по отношению к Абхазии. В другом письме к тому же владетелю Абхазии патриарх уже хвалит его за «ревность» в де­ле просвещения князя Алании и тех, «которые вместе с ним удостоились святого крещения», а также благодарит за помощь, оказанную архиеписко­пу-миссионеру (31, с. 254). Названный в обоих письмах Григорий — это царь Абхазии Георгий II, вступивший на престол в 920 г. и правивший до 955 г. Судя по письмам, он был активным проводником христианства и византийских интересов в Алании. Несмотря на помощь из Абхазии, византийские миссионеры испытывали большие трудности патриарх вынужден вновь отправить в Аланию на помощь Петру опытного проповедника Евфимия с «некоторыми другими иноками», т. е. целую группу миссионеров. Об этом свидетельствует письмо 135 Николая Мистика (31, с. 225). Время отправления этой миссии не известно; ясно, что она состоялась между 920—925 гг. В последующих пись­мах патриарха содержатся глухие намеки на то, что христианизация пошла несколько успешнее, хотя по-прежнему с большими трудностями. Даже не все представители класса феодалов охотно принимали требования новой религии. Так в письме 42 патриарх пишет Петру, что нельзя тре­бовать совершенной перемены прежнего образа жизни, нужно быть терпе­ливым, «особенно когда неповинующиеся принадлежат высшему сословию, не из числа находящихся под начальством, а из начальствующих. С под­властными,— советует патриарх,— может быть, ты найдешь удобным дейст­вовать и строже, не позволяя им ничего противозаконного; что же касается до таких людей, которые могут воспрепятствовать спасению целого народа, то необходимо иметь в виду, чтобы в случае нашей строгости не ожесточить их совершенно». Этот фрагмент для нас интересен не только потому, что он показывает ту реальную атмосферу, в которой происходило обращение алан, но и про­ливает дополнительный свет на социальную структуру аланского общества. Не вызывает сомнения, что «начальствующие», которые могут воспрепятст­вовать «спасению целого народа» и которых нельзя ожесточать,— феодаль­ная элита, четко противопоставлена «подвластным» народным массам. Несколько позже, когда христианство окрепло, патриарх указывает на необходимость соблюдения более, строгих правил (письмо 133; 31, с. 256), но тут же вновь повторяет, что необходимо допускать послабления в отно­шении «князя страны и людей», издавна живущих в незаконных браках. По предположению Ю. А. Кулаковского, под незаконными браками следует понимать многоженство (28, с. 5). После прибытия Евфимия в Аланию между ним и Петром начались распри. Как думал Ю. А. Кулаковский, причиной их была борьба за пер­венство в христианизации алан. Узнав, о препирательствах между миссио­нерами Николай Мистик в письме 135 предостерегает Петра от раздоров с Евфимием. Таким образом к трудностям внешним добавились трудности внутренние. Таковы имеющиеся сведения об этом этапе распространения христианст­ва в Алании. В целом успехи очевидны: правитель Алании и феодальная верхушка были крещены, в христианство была обращена и часть народа, создана Аланская архиепископская кафедра. Византийская акция по на­саждению христианства у алан направлялась и контролировалась констан­тинопольским патриархом Николаем Мистиком. В 925 г. патриарх Николай умер. Через несколько лет после его смерти произошли события, поставившие под угрозу дальнейшее существование христианства в Алании. По сообщению Масуди, в 932 г. аланы отреклись от христианства и прогнали епископов и священников, присланных к ним византийским императором (35, с. 204) Романом Лакапином. Изгнание греко-аланского клира находится в прямой связи с неудачной для алан войной против Ха­зарин в 932 г., инспирированной тем же Романом Лакапином. Аланы по­терпели поражение, и хазары, вероятно, в качестве одного из условий мира потребовали удаления из Алании византийских миссионеров, что и было выполнено. Тем самым хазары нанесли ощутимый удар по византийскому влиянию на алан. Однако ослабевшая Хазария уже не была в силах осуществить свой контроль над Аланией. Разрыв с Византией был недолгим, статус-кво вскоре было восстановлено. Во всяком случае в конце X в. аланское христианство выступает перед нами как довольно сильная и влиятельная организация. В 1922 г. Герхард Фиккер опубликовал типикон (церковный устав.— В. К.) константинопольского патриарха Сисиния II (995—998 гг.) монасты­рю Епифания в Керасунте, которым этот монастырь обязывался доставлять в определенном количестве сыр и вино митрополиту Алании во время его по­ездок в Константинополь и обратно. Судя по источнику, монастырь был небо­гатый и не мог обеспечить частых и длительных остановок аланских делега­ций. Это вызвало жалобы со стороны монахов, согласных поставлять сыр и вино самому аланскому митрополиту, но не членам его свиты. Видимо, аланские делегации в столицу империи были довольно частыми и многолюдными. Возникший спор был решен в Синоде. Г. Фиккер обратил внимание на то, что патриарх издал свое распоряжение только на основании синодального решения и заявил о своем желании примирить обе стороны (34, с. 97). После кончины митрополита Алании (имя его не известно) преемником его стал Николай. При нем аланский клир решил утвердиться в своих правах на монастырь Епифания в Керасунте. Считая, что они имеют полное право собственности на монастырь, аланские клирики отправились к императору и, опираясь на документ с печатью патриарха, сумели добиться у него решения в свою пользу. Г. Фиккер указывает, когда и где это про­изошло— во время похода Василия II Болгаробойца против архонта Абха­зии Георгия в 1022 г. в Трапезунде (34, с. 10.1). Но вскоре выяснилась необоснованность аланских притязаний, и император специальным рескрип­том отменил свое решение, типикон Сисиния вновь вступил в силу. Описанные события относятся к самому концу X — первой четверти XI в. Они свидетельствуют как о наличии в Алании крепкой церковной организации со штатом опытных и знающих византийские правопорядки клириков (вероятно, в основном греческого происхождения), так и о прочных связях аланской кафедры с Константинополем. Организация остановочного пункта в Керасунте по распоряжению Синода говорит о частых поездках аланских митрополитов в столицу Византии, видимо, не только для участия, в церковных съездах — соборах, но и для решения текущих дел. Где находилась в это время резиденция аланских митрополитов и центр Аланской епархии? Выше мы уже отмечали, что первый архиепископ Алании Петр, рукоположенный Николаем Мистиком, действовал где-то на террито­рии нынешней Карачаево-Черкесии, в верховьях Кубани. Естественно предположить, что там же была и его резиденция. Эти соображения под­крепляются наличием множества греческих христианских крестов и над­гробий, датируемых временем до XV в. и сосредоточенных преимущественно в верховьях Кубани и западных районах Кабардино-Балкарии (36, с. 17). Ими довольно полно и главное документально очерчена зона наиболее активных действий греко-византийских миссионеров и — стало быть — территория Аланской епархии. Центр ее, вслед за В. Ф. Миллером, мы помещаем на Нижне-Архызском городище X—XII вв. в ущелье Большого Зеленчука, где расположе­ны хорошо сохранившиеся до наших дней монументальные Зеленчукские храмы X в. и масса других христианских древностей (37, с. 115—120). Вряд ли мы ошибемся, если скажем, что отсюда начинался хорошо про­торенный в X—XI вв. путь аланских митро­политов в Константинополь: он шел через пе­ревал Санчаро к Черному морю и Сотириупо-лю — Сухуми, где находился еще один оста­новочный пункт — церковь Богородицы Афин­ской. Далее следовали морем до Трапезунда и остановочного пункта в церкви Богородицы Утешительницы (28, с. 15). Следующим пунк­том был уже известный нам монастырь Епифания в Керасунте (совр. г. Гиресун в Тур­ции), далее — вероятно, Синоп и, наконец, Константинополь. Первое упоминание Алании в нотициях относится ко второй половине X в., где Алания занимает 61-е место вслед за Русью. Ра­зумеется, это не отражает времени создания аланской кафедры, что относится к самому началу X в.; более того, «аланская кафедра повысилась по тому времени (концу X в.— В. К.) в своем ранге и числится уже не архиепископией, как было при патриархе Николае Мистике в пору ее основания, а митрополией» (28, с. 8). Отметим, что более древняя епар­хия Авазгия осталась в более низком ранге архиепископии, что Ю. А. Кулаковский спра­ведливо объясняет большим политическим весом Алании. Дальнейшая история Аланской епархии длительное время слабо освещается письмен­ными источниками. В числе подписей, стоя­щих под решениями Синода между 1030— 1038 гг., имеется подпись митрополита Алании Климента, по-видимому, сменившего Николая (34, с. 101, прим. 3). Благодаря публикации В. Ло­раном корпуса византийских печатей недавно стало известно имя еще одного митрополита XI в. Евстратия (38, № 797). В. Лоран обращает внимание на текст надписи на печати: «Евстратий мо­нах, митрополит Алании», где необходимым является указание на мо­нашество митрополита. По мнению В. Лорана, этим подчеркивается миссио­нерский характер епархии, в которой служил Евстратий и где первым миссионером был также монах Евфимий. В контексте этих фактов мы можем усматривать продолжающиеся затруднения в распространении христианства в Алании и необходимость приложения новых усилий в «свя­том» деле. Интересно и то, что аланские митрополиты имели личные пе­чати; вполне возможно, что в будущем будут найдены новые печати с новыми именами митрополитов Алании. Точное время пребывания Евстратия на кафедре не известно. В первой половине XII в. в жизни Аланской епархии произошли серьез­ные перемены, выявленные и аргументированные С. Н. Малаховым на основании византийских источников. В нотициях времени Андроника Палеолога говорится, что по хрисовулу императора Алексея II Комнина (1180—1183 гг.) и акту Синода Алания была соединена с архиепископст­вом Сотириуполя, но после «смут» они были разъединены (33, с. 599). Очевидно, между двумя иерархами возникли распри. По установившейся со времен Ю. А. Кулаковского традиции Сотириуполь отождествляли с Сухуми, и это служило основанием для вывода о слиянии кафедр Алании и Абхазии (37, с. 17). Однако недавно Ю. Н. Воронов внес коррективы в локализацию Сотириуполя: исходя из сведений Константина Багрянород­ного, он предложил помещать Сотириуполь «не в секторе Сухуми — Пицун­да, где его помещают большинство авторов (Ю. Кулаковский, В. Болотов, 3. Анчабадзе и др.), а в районе Трапезунда» (39, с. 73). С. Н. Малахов разделяет эту локализацию Сотириуполя и обосновывает факт перемещения в XII в. аланской кафедры с Северного Кавказа в Сотириуполь, находив­шийся несколько восточнее Трапезунда (40). В акте CXIV Константино­польской патриархии от 1347 г. этот вопрос затрагивался вновь: патриарх по каким-то причинам, в нарушение сложившегося положения назначил епископа в Сотириуполь, но аланский митрополит заявил протест и пред­ставил решение Синода и хрисовул Алексея Комнина (41, с. 447). Объеди­нение двух кафедр было доказано. После перемещения аланской кафедры ее дальнейшая история стано­вится еще более неясной. Не ясны и сами причины перевода кафедры в Сотириуполь, достаточно удаленный от своей паствы. Нижне-Архызское городище, бывшее до середины XII в. центром Аланской епархии и резиден­цией ее епископов, продолжает интенсивно функционировать до конца XII— начала XIII в. (42, с. 245), признаков разрушения и гибели города пока не обнаружено. Однако к началу XIII в. он запустел. Причины упадка и деградации города в Нижнем Архызе предположительно можно поставить в связь с изменением этнополитической ситуации в верхнекубанской Ала­нии: интенсивный приток сюда степного половецкого населения в до­монгольское время заметно изменил демографическую картину — происхо­дит вытеснение и сокращение аланского ираноязычного населения, хотя ос­татки его сохраняются и в XIII—XIV вв. Тем самым катастрофически изменя­ется база аланского христианства, которое утрачивает свои позиции, а служ­ба в Нижнем Архызе становится небезопасной. Не исключено, что этот комплекс причин и привел как к упадку центра Аланской епархии в Ниж­нем Архызе, так и к выводу аланской кафедры в безопасное место. О внутреннем состоянии Аланской епархии этого времени сведений почти нет. Единственным и очень скупым исключением является сообще­ние о встрече ученого канониста и патриарха Антиохии Федора Вальсамона (1186—1203 гг.) с митрополитом Алании и о жалобе последнего в отноше­нии «настроений в брачной жизни духовных лиц в этой епархии» (28, с. 11). В чем состояли эти нарушения — не ясно, но можно полагать, что эти «на­строения» свидетельствуют об известной свободе нравов местного духо­венства. Конец XII— начало XIII вв. ознаменованы резким упадком центра­лизованной власти Алании, распадом непрочного государственного объе­динения на ряд феодальных владений, сепаратизмом и постоянными междо­усобицами внутри страны (43, с. 33—34). Все это не замедлило также отразиться на состоянии и дальнейших судьбах христианства в Алании. Наиболее яркий и полный источник, характеризующий положение дел в первой половине XIII в.,— так называемое «Аланское послание» (так документ назвал Ю. А. Кулаковский) епископа Феодора. Ю. А. Кулаковский отнес его ко времени между 1222—1240 гг., Е. Ч. Скржинская попыталась уточнить: епископ Феодор был послан к аланам из Никеи в 1240 г. (44, с. 278, прим. 388), т. е. после нашествия монголов. Однако греческая исследовательница М. Нистазопулос убедительно показала, что Феодор был отправлен к аланам патриархом Германом II в январе 1223 г. Север­ного Кавказа Феодор достиг к весне 1223 г., а послание свое написал в 1225 г. Поскольку 6 февраля 1226 г. он присутствовал на Синоде в Никее, то отсюда следует, что в том же 1225 г. Феодор из Алании выехал (45, с. 187—190). Издатель документа на русском языке Ю. А. Кулаковский подчеркнул, что «послание написано в глуши кавказских гор и содержит в себе живые и современные свидетельства об аланах», хотя страдает неопределенностью и риторичностью (46, с. 11). Кратко изложим содержание этого ценного источника. Назначенный аланским епископом Феодор со своим отцом, также свя­щенником, морем из Никеи прибыл в Херсон в Крыму. Здесь священнослу­жители претерпели неприятности. Некто Цаман, захватив город, угрожал Феодору и «малым аланам» войной, если они его не выдадут. Из этого пассажа вытекает, что Феодор и его отец находились вне Херсона, но неподалеку от него — у «малых алан» Крыма, возможно, находившихся в крымских предгорьях в районе крепости Чуфут-Кале (совр. Бахчисарай.— В. К.). «Малые аланы» своего епископа не выдали, посадили на корабль и отправили на Боспор. Не принятые местным князем, они высадились в другой стране, обширной и более суровой, где отец Феодора остался среди немногих алан. По-видимому, это событие имело место в низовьях Танаиса — Дона, где небольшие группы алан еще жили (их остатки здесь в XV в. засвидетельствовал Иосафат Барбаро). Отсюда Феодор со спутни­ками направился в середину «Скифии», а путь занял 60 дней. Прибыв к месту назначения (в ущелье Большого Зеленчука?), Феодор обнаружил, что какой-то купец из страны Лазов воспользовался отсутствием епископа в Алании и, объехав всю страну, сам рукоположил священ­ников. Себя самозванец объявил епископом. После появления настоящего епископа он поспешно скрылся в Лазику. Сокрушаясь по поводу того, что аланы могли поверить самозванцу, Феодор пишет, что «между ними есть люди, пережившие смену трех епископов, и теперь видят меня четвертого». Как видно, епископы в Алании менялись довольно часто. Далее Феодор сообщает, что он вынужден рукоположить многих лиц из тех, которые были рукоположены самозванцем, «так как опасность гро­зила всей церкви, и все были так ничтожны и никого не было пригодного для священства...» Отчаявшийся епископ вопрошает: «Кто я, чтобы мне быть вынужденным врачевать проповедью бедствия, одолевшие аланский народ?» Что именно имелось в виду под бедствиями, видно из всего содер­жания письма: Феодор пишет о простоте народа, трудности времен, о том, что «аланское племя легко может быть совращено», что их «пасет скорее смерть безверия» и что «аланы христиане только по имени». Одаренный немалым литературным даром епископ пишет об аланах: «незаконные они дети доселе, а не сыны, потому что сатана соблазнил их, чтобы не веро­вали истине и чтобы пребыли чадами неверия... Отличия моих пасомых — убийства прежде всего и прочие виды смертей» (46, с. 27). Перед нами яркая картина, нарисованная не случайным очевидцем или плохо осведомленным путешественником, а высшим духовным лицом Алании. Это не вызывающая никаких сомнений картина упадка христианства среди алан — «чад неверия» — и разложения аланской церковной органи­зации, что наилучшим образом отразилось в факте беспрепятственной узурпации кафедры самозванным «епископом»-Лазом. Не лучше обстояло дело и с аланским духовенством — «никого не было пригодного для свя­щенства» и все были «так ничтожны» в духовном отношении. В Константинополе, наверное, знали об этом и пытались готовить кадры священнослужителей из среды самих алан. «Послание» Феодора дает это некоторые указания. Ю. А. Кулаковский считал, что Феодор и его отец, также епископ, были аланами (28, с. 9). В тексте «Послания» действи­тельно есть намеки на это. Так, во время пребывания Феодора в Крыму «малые аланы» «радостно сбегались вокруг «родного пастыря» и слушали его проповеди; некоторым из них епископ отвечал на вопросы» (46, с. 18). Обратим внимание на то, что пастырь для алан был «родным» и, следует думать, знал их язык. В другом месте Феодор пишет, что кто-то «завидовал нам в аланской родине» (46, с, 18). Кажется, это прямое признание Алании своей родиной. В то же время при чтении «Послания» трудно отделаться от впечатления, что епископ Феодор, рукоположенный перед отъездом патриархом Германом II и, несомненно, человек еще молодой, на своей родине давно не бывал и вырос вдали от нее, видимо, в Византии, по­лучив здесь хорошее образование. «Послание» епископа Феодора свидетельствует о том, что, несмотря на пребывание аланской кафедры в малоазийском Сотириуполе территория подчиненного ей диоцеза сохранялась и на ней продолжалась церковная жизнь с участием духовных иерархов. Каким было соотношение между Алан­ской кафедрой в Сотириуполе и ее наместниками в Нижнем Архызе, мы не знаем, но отношения соподчинения весьма вероятны: не случайно Феодор был направлен к аланам из Никеи. Рассмотренные факты еще раз подтверждают наши выводы о восточно-византийско-трапезундском происхождении архитектуры таких выдаю­щихся памятников христианского зодчества Западной Алании, как мону­ментальные купольные храмы Шоана на Кубани и северный на Большом Зеленчуке (37, с. 43—72). Вполне вероятно, что восточно-византийская схема композиции была положена и в основу южного Зеленчукского храма (37, с. 66—67). Средний храм Зеленчука имеет наиболее близкие параллели в Юго-Западной Грузии (провинции Месхети и Шавшети), на­ходившейся под активным византийским культурным влиянием (37, с. 60; 47, с. 23—27). Трапезундское влияние на строительство некоторых куполь­ных храмов верховьев Кубани представляется весьма вероятным. Анало­гичное малоазийское воздействие на христианскую архитектуру Крыма выявлено А. Л. Якобсоном {48, с. 185—186), известно также, что морем Трапезунд поддерживал торговые связи с Россией и Северным Кавказом, на рынках Трапезунда бывали кашаки (адыги.— В. К., 49, с. 17). Несомнен­но, бывали здесь и аланы. В итальянских документах 1371 г. сохранились сведения о рабыне-аланке 18 лет по имени Магдалина, подаренной судебным исполнителем Трапезунда Пьетро венецианцу Джованни (50, с. 205). В то время, когда писалось «Аланское послание» епископа Феодо­ра, внимание Европы было приковано к Востоку, откуда надвигалась грозная опасность — татаро-монголы. Через Аланию в восточные страны следуют европейские путешественники и разведчики с духовным саном. Первым из них в Алании побывал доминиканский монах венгр Юлиан, посланный на восток около 1235 г. на поиски единоплеменников — восточ­ных венгров, память о которых сохранялась у мадьяр на их новой придунай-ской родине. Свидетельства Юлиана ценны потому, что среди алан он провел 6 месяцев и лично наблюдал их жизнь. Юлиан сообщает, что в Алании жители представляют «смесь христиан и язычников», но в то же время с большим почтением относятся к кресту, с которым можно безопасно хо­дить, несмотря на усобицы и распри(51, с. 79). Интересно отметить, что сходное почитание креста вплоть до XX в. сохранилось в этнографическом быту адыгов и абхазов (52, с. 122). Таким образом, Юлиан свидетельствует о том же, что наблюдал и с та­кой экспрессией описал епископ Феодор: часть алан — христиане, но большая часть язычники. Можно предполагать, что в связи с состоянием феодальной раздробленности и упадком христианства активизировались и оживились племенные и родовые языческие культы, начался процесс регенерации язычества. В то же время совершенно очевидно, что, несмотря на тяжелый удар, нанесенный Византии в 1204 г., когда крестоносцы взяли штурмом Констан­тинополь, несмотря на начавшийся распад некогда могущественной импе­рии, связи между Византией и Аланской епархией продолжали существо­вать. Об этом говорит не только «Аланское послание» Феодора никейскому патриарху Герману II, но и другие данные. В 1253 г. монах-минорит Гильом Рубрук засвидетельствовал, что аланы «христиане по греческому обряду, имеющие письмена и греческих священников. Однако они не схизматики, подобно грекам (Рубрук - предста­витель католической церкви.— В. К.), но чтут всякого христианина без различия лиц» (53, с. 106). В. Н. Бенешевичем опубликована рукопись, содержащая новые вариации списков нотиций и созданная в XVI в. на основе более ранних списков. В одном из списков сказано, что «аланский епископ и те, кто под ним, подчинены трону Константинополя» (54, с. 66). В конце XIII в. Константинополь производит новое объединение кафедр, на этот раз трех — Аланской, Сотириупольской и Зихской. Представитель их участвовал в церковном соборе 1282 г. и оставил свою подпись на соборных актах (55, с. 1349, прим. 5). Подробности этого объединения нам не известны. Ясно одно — и это объединение оказалось недолговечным,, слишком сильны были центробежные силы внутри епархии. Уже в 1317 —1318 гг. упомянут самостоятельный митрополит Зихии с титулом Зихско-Матрахского (41, с. 445) Матраха — Тмутаракань на Таманском полуострове), а в нотациях времени Андроника III (1328—1341 гг.) Алания выступает также самостоятельно, занимая 8-1 место (33, с. 608). Однако попытки слияния кавказских кафедр и создания одной крупной церковной организации на этом не кончились. Решением Синода митро­полия Вичины в 1347 г: была соединена с Аланией под греческим именем Сотириуполь, в результате чего митрополит Вичины остался без средств. Последнее обстоятельство указывает на то, что Вичинская митрополия была подчинена Алании. Это подтверждается и письмом митрополита Ала­нии 1347 г., в котором он сообщает, что митрополии Алании и Сотириуполя недавно соединены, но он не знает, кого из своих предшественников по­святить законно в патриархи (33, с. 595—610). Вичинскую митрополию Ю. А. Кулаковский локализовал в области Нижнего Дуная (56, с. 315—336). Нам эта локализация кажется, мало­вероятной. Сам Ю. А. Кулаковский свидетельствует, что в нотациях времени Андроника Палеолога Вичинская митрополия значится рядом с Зихской, Боспорской и Сугдейской, т.е. на Кавказе. О том же говорит и факт ее присоединения к Алании. Поэтому вполне обоснованной следует считать локализацию Н. Гельцера, отождествившего Вичину с Питиунтом (Пицун­да, грузинское название Бичвинта), где находился крупнейший христиан­ский центр Абхазии и всей Грузии, до,XVI в. бывший резиденцией католи­коса Абхазии (57, с. 126). Необходимо обратить внимание на то, что Аланская епархия продолжает существовать и после татаро-монгольского нашествия, когда значительная часть Алании оказалась завоеванной и включенной в состав Золотой Орды. Это обстоятельство, очевидно, можно объяснить тем, что татаро-монголы считались с влиянием аланских епископов и, сохраняя кафедру, стремились использовать ее в своих интересах. Известно, что и в других завоеванных областях татары проводили гибкую политику религиозной терпимости, ино­гда даже покровительствуя христианскому духовенству (53, с. 115—116; 5, с. 31). В свою очередь некоторые из аланских иерархов умело пользо­вались татарской властью как для расширения своих позиций, так и для наживы и личного обогащения. Приведем весьма показательные факты. В акте Константинопольской патриархии 152 от 1356 г. говорится о синодальном низложении аланского митрополита — трапезундского грека Симеона, который на основании специального ярлыка, полученного в Золотой Орде (для этого нужно было ехать в ставку татарских ханов), самовольно рукоположил архиереев на Кавказскую митрополию и в Сарай — столицу Золотой Орды, подчинил себе приход Танаиса на Нижнем Дону и занимался незаконными поборами (41, с. 449—455). Из весьма смелых действий Симеона можно сделать два вывода: во-пер­вых, Симеон мог беспрепятственно нарушать существовавшие в Констан­тинопольской патриархии порядки, во-вторых, в середине XIV в. сфера влияния Аланской епархии настолько расширилась, что в нее на короткое время оказалась вовлеченной не только значительная часть Северного Кавказа, но и часть Поволжья и Нижний Дон. Видимо, следует также признать, что управление этой огромной территорией из малоазийского Сотириуполя было возможно только при наличии церковного аппарата на местах и что Аланская епархия и в XIV в. еще функционировала. Сказанное подтверждается следующим по времени упоминанием митро­полита Алании и Сотириуполя в акте 220 от 1366 г. (41, с. 472). Это и последующие упоминания Аланской епархии в византийских источниках приурочены не к:Северному Кавказу, где находилась теперь уже утраченная аланская территория, а к административному центру в Сотириуполе. По­следние лапидарные сведения относятся ко второй половине XV в., что показано в упоминавшейся статье С. Н. Малахова (40). Археологические материалы Северного Кавказа свидетельствуют, что, несмотря на отсутствие письменных данных, мы можем допускать, что и эта позднейшая Аланская епархия с цетром в Сотириуполе не теряла контроля над подведомственной территорией, что свидетельствуется грекоязычными эпиграфическими памятниками XV—XVI вв. Имеем в виду, в частности, плиту с христиан­ской греческой надписью 1557 г. из станицы Курджипской (58, с. 1-57), а также греческое Евангелие второй половины XV в. из Чегема в горах Кабардино-Балкарии, упоминаемое Ю. Клапротом (59, с. 389). Реликты христианства на Северном Кавказе пережили Аланскую епархию в Малой Азии и существовали почти до конца XVI в., уступая затем свое место, мусульманству, распространявшемуся из Крымского ханства. Длительное, почти шестивековое существование Аланской епархии говорит о том, что христианство имело здесь достаточно прочную социаль­ную базу. В борьбе за создание сильной централизованной государствен­ной власти христианство должно было занимать видное место. Ликвидируя аланский языческий политеизм, христианство утверждало монотеистиче­ский культ одного владыки на небе и земле. Тем самым христианство выполняло прогрессивную роль, содействуя процессу централизации и объе­динения племен Алании в единое государственное образование. Нет никакого сомнения в том, что распространение христианства по обширной территории Алании сопровождалось ожесточенной борьбой этой религии с язычеством, оказавшим упорное сопротивление и глубоко уко­ренившимся в сознании народа. Нет также сомнений и в том, что, несмотря на свое длительное существование в Алании, христианство так и не сумело из этой борьбы выйти победителем. Относящиеся к Х.в. (т.е. к начальному этапу христианизации) свидетельства Ибн-Русте и «Худуд ал-Алам» о том, что царь алан — христианин, а большая часть жителей его царства — язычники и «поклоняются идолам» (35, с. 221; 60, с. 160), сохраняют свое значение и позже, вплоть до крушения Алании около середины XIII в. Прямое указание на это дает упоминавшийся доминиканец Юлиан. Ска­занное убедительно подтверждается археологией: языческие могильники заметно преобладают над христианскими, причем даже на территории Аланской епархии. Христианство в Алании вступило в сложные и далеко не во всем ясные отношения с язычеством, образовав религиозный комплекс, где древнее язычество, по выражению В. И. Абаева, играло роль религиоз­ного субстрата (61, с. 322). В ходе этих отношений христианство было вынуждено идти на компромиссы с язычеством, приспосабливаться к нему, и религиозный «переворот» при ближайшем рассмотрении оказывается переворотом терминологическим и ономастическим: древние языческие обряды и празднества приурачиваются к праздникам христианского кален­даря по признаку совпадения дат, что показано В. Й. Абаевым и Л. А. Чибировым (61, с. 322—332; 62). Г. А, Носовой применительно к Руси (63, с. 13) и В. И. Марковичам применительно к Кавказу (64, с. 259) обращено внимание на то, что и в христианстве, и в языческих верованиях древних славян и кавказцев имелось немало сходных элементов, облегчавших распространение хрис­тианской религии. Безусловно, это сходство содействовало проницаемости христианства для язычества и в конечном итоге оформлению того «на­родного» христианства, которое было так далеко от церковно-канонического. В эпоху позднего средневековья оно стало еще более «народным», почти утратив свою сущность. Несколько столетий существования аланского христианства оставили многочисленные материальные следы на территории от Средней Кубани до Терека (хотя на Кубани не представляется возможным разграничить ареалы Аланской и Зихской епархий). Это множество каменных крестов, плит с крестами и надписями, руины церквей — от купольных храмов с фресками до маленьких приходских капелл, отдельные находки пред­метов христианского культа (65, с. 255—258), христианские кладбища и следы христианства в топонимике (так, например, черкесы гору Шоана и церковь на ней называли «клисси» — от греческого «эклесиа» — церковь, 66, с. 194). Память о былом греческом христианстве сохранилась в фоль­клоре осетин и адыгских народов Северного Кавказа. ЛИТЕРАТУРА l. Крачковская В. А. Два фрагмента арабских надписей из Нижнего Архыза. Эпи­графика Востока. XVI, 1963. 2. Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X веке. Л., 1932. 3. Марголин П. Три еврейских путешественника XI—XII ст.е Эльдад Данит,Вениамин Тудельский и Петахий Регенсбургский. Спб., 1881. 4. Функ Ф. К. История христианской церкви от времен апостольских до наших дней. М., 1911. 5. Новосельцев А. П. Христианство, ислам и иудаизм в странах Восточной Европы и Кавказа в средние века. ВИМ, 1989, 9. 6. Леквинадзе В. А. Гантиадская базилика. СА, 1970, 3. 7. Прокопий из Кесарии. Война с готами. Перев. С. П. Кондратьева. М., 1950. 8. Мане вето в И. Д. Сказание об Орентии и его шести братьях. В кн.: Труды предварит, комитетов V АС в Тифлисе, I. M., 1882. 9. DeBoorCar 1. Nachtrage zu den notitia Episcopatuum. «Zeitschrift fur Klrchengeschichte», Bd. XII, Heft 3—4, Yotha, 1891. 10. Сабан.исдзе Иоанн. Мученичество Або Тбилели. Памятники грузинской агиографи­ческой литературы. Перги. К. С. Кекелидзе. Тбилиси, 1956. 11. Прокопий Кесаринекий. История войн римлян с персами. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1876. 12. Обращение Грузии (в христианство). Перев. Е. С. Такайшвили. СМОМПК, вып. XXVIII. Тифлис, 1900. 13. Меликишвили Г. А. К истории древней Грузии. Тбилиси, 1959. 14. Новосельцев А.П. Хазарское государство и его роль в истории Восточной Европы и Кавказа. М., «Наука», 1990. 15. Магомедов М. Г. Раннесредневековые церкви Верхнего Чирюрта. СА, 1979, 3. 16. Памятники армянской агиографии, вып. I. Перев. с древнеармянского, вступит, статья и примечания К. С. Тер-Давтян. Ереван, 1973. 17. Дюмези ль Ж. Осетинский эпос и мифология. М., 1976. 18. Хоренский Моисей. История Армении. Перев. Н. Эмина. М., 1858. 19. Жизнь, дела и мученичество преподобного отца нашего и исповедника Максима. Перев., изд. и примечания М. Д. Муретова. В кн.: Богословский вестник. Сергиев Посад, ноябрь 1913. 20. ШестаковС. П. Очерки по истории Херсона в VI—X веках по Р. Хр. М., 1908. 21. Джанашвили М. Г. Известия грузинских летописей и историков о Херсонесе, Готфии, Осетии, Хазарии, Дидоэтии и России. СМОМПК, вып. XXVI. Тифлис, 1899. 22. Бриллиантов А. О. О месте кончины и погребения св. Максима Исповедника. ХВ, т. IV, вып. I, Петроград, 1917. 23. Фиркович Авр. Археологические разведки на Кавказе. ЗИАО, т. IX, вып. 2, Спб., 1857. 24. OAK за 1898. Спб., 1901. 25. Де Монпере Фредерик Дюбуа. Путешествие вокруг Кавказа, т. I, Сухуми, 1937. 26. Дворник Фрэнсис. Миссии греческой и западной церквей на Востоке и в средние века. XIII Междун. конгресс исторических наук. М., 1970. 27. Кузнецов В. А. Христианство в Алании до X в. ИЮОНИИ, вып. XXIII, Тбилиси, 1978. 28. Кулаковский Ю. Христианство у алан. ВВ, т. V. Спб., 1898. 29. Yrumel G. V. Za date de conversion des Alains et l'archeveche d'Alanie. «Echos d'Orient», fasc. 173, Paris, 1934. 30. Ванеев З. Н. Средневековая Алания. Сталинир, 1959. 31. Прибавления к изданию творений святых отцов в русском переводе, ч. XX. М., 1861. 32. ЛамбинН. О Тмутараканской Руси. ЖМНП, ч. CLXXI. Спб., 1847. 33. Velzer N. Ungedruckte und ungenugend veroffentliche Texte der Notitial episcopa-tirem. Munchen, 1901. 34. Ficker G. Das Epiphanios-Kloster in Kerasus und der Metropolit Alaniens. Byzan-tinisch-Neugriechische Jahrbiicher, Bd. Ill, Berlin, 1922. 35. Минорский В.Ф. История Ширвана и Дербенда X—XI веков. М., 1963. З6. Лавров Л. И. Эпиграфические памятники. Северного Кавказа X—XVII вв., ч. 1. М., 1966. 37. Кузнецов В. А. Зодчество феодальной Алании. Орджоникидзе, 1977. 38. Laurent V. Le Corpus des sceaux de l'Empire Byzantin, t. V; l'Eglise, I. l'Eglise de Kons-tantinople, A. la Hierarchie. Paris, 1963. 39. Воронов Ю. Н. К локализации Никопсии. В кн.: XV Крупновские чтения по археоло­гии Северного Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1988. 40. Малахов С. Н. К вопросу о локализации епархиального центра Алании в XII—XVI вв. Находится в производстве в сборнике «Аланы: Западная Европа и Византия». 41. Древние акты Константинопольского патриархата, относящиеся к Новороссийскому краю. ЗООИД, т. VI, Одесса, 1867. 42. Кузнецов В. А. Нишне-Архызское городище X—XII вв.— раннефеодальный город Алании (историко-географическая характеристика и некоторые итоги исследований) В кн.: Новое в археологии Северного Кавказа. М., «Наука», 1986. 43. Кузнецов В. А. Алания в X —XIII вв. Орджоникидзе, 1971. 44. Скржинская Е. Ч. Комментарий к «О происхождении и деяниях гетов» Иордана. М., 1960. 45. Жаворонков П. И. Никейско-трапезундские отношения в 1213—1223 гг. В кн.: Византийские очерки. М., «Наука», 1982. 46. Епископа Феодора «Аланское послание». Перев. Ю. Кулаковского. ЗООИД, т. XXI. Одесса, 1898. 47. Лордкипанидзе М.Д. О византино-грузинских культурных взаимоотношениях VII—ХШвв. В кн.: Византийские очерки. М., «Наука», 1982. 48. Якобсон А. Л. Раннесредневековый Херсонес. МИА СССР, № 63, 1959. 49. Безобразов П. В. Трапезунд, его святыни и древности. Петроград, 1916. 50. Карпов С.П. Венецианская работорговля в Трапезунде (конец XIV—начало XV в.) В кн.: Византийские очерки. М., «Наука», 1982. 51. Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII —XIV вв. о татарах и Восточной Европе. «Исторический архив», т. III. M.— Л., 1940. 52. Люлье Л. Я. Верования, религиозные взгляды и предрассудки у черкес. ЗКОИРГО, кн. V. Тифлис, 1862. 53. Рубрук Гильом. Путешествие в восточные страны. М., 1957. 54. Бенешевич В. Н. Заметки к текстам . Notitial episcopatuum. «Seminarium Konda-kovianum», t. I, Praga, 1927. 55. Le-Quien. Oriens christianus, t. I, Paris, 1740. 56. Кулаковский Ю. Где находилась Вичинская епархия Константинопольского патриархата? ВВ, т. IV, вып. 3—4. 57. Великий Питиунт., I. Тбилиси, 1975. 58. Трифонов В. А. Работы разведочного отряда. АО 1985 года. М., «Наука», 1987. 59. Kl a proth. Sur les anciennes eglises chretiennes dans le Cancase au-dela du Kouban. NJA, t V, Paris, 1830. 60. Hudud al-Alam. Translated and explained by V. Minorsky. London, 1937. 61. Абае в В. И. Как апостол Петр стал Нептуном. Этимология 1970. М., 1972. 62. Чибиров Л. А; Народный земледельческий календарь осетин. Цхинвали, 1976. 63. Носова Р. А. Язычество в православии. М., «Наука», 1975. 64. Марковин В. И. К вопросу о язычестве и христианстве в верованиях горцев Кав­каза. «Вестник» КБ НИИ, вып. 6. Нальчик, 1972. 65. Кузнецов В. А. Два византийских креста из Алании. СА, 1971, 2. 66. Klaproth. J. Voyage au mont Caucase et en Geofgie, t. I, Paris, 1823. Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/06/21/13._alanskoe_jazychestvo._vtoraja_chast.html Аланские «древесные» культы нельзя не поставить в культурно-ти­пологическую связь с языческим культом деревьев, описанным у дагестан­ских гуннов Моисеем Каганкатваци. Когда епископ Исраил прибыл в страну гуннов и обратил их в христианство, он приказал «срубить старейшину и, так сказать, мать высоких дерев, которым приносили жертвы во имя сует­ных идолов и которым многие поклонялись в стране Гуннов... История Алан 00mN1ck Thu, 21 Jun 2007 16:43:00 +0400 Глава XIII АЛАНСКОЕ ЯЗЫЧЕСТВО вторая часть Аланские «древесные» культы нельзя не поставить в культурно-ти­пологическую связь с языческим культом деревьев, описанным у дагестан­ских гуннов Моисеем Каганкатваци. Когда епископ Исраил прибыл в страну гуннов и обратил их в христианство, он приказал «срубить старейшину и, так сказать, мать высоких дерев, которым приносили жертвы во имя сует­ных идолов и которым многие поклонялись в стране Гуннов... Этим высоким густолиственным дубом поклонялись, как северному идолу Аспандиату, принося ему в жертву лошадей; кровь их поливали вокруг деревьев, а голову и кожу вешали на сучья» (10, с. 200). Эти события относятся к 682 г.— времени, когда языческая Алания и гуннское царство Дагестана находились примерно на одном уровне социально-экономического и культур­ного развития, характеризовавшегося сходными явлениями в общественной жизни. Культ деревьев на Кавказе оказался очень устойчивым и просуществовал вплоть до XX в. (93, с. 69—100); в качестве примера достаточно указать популярную у осетин священную рощу Хетага близ г. Алагира, где реликты языческих обрядов сохраняются до сих пор, а развешанные на деревьях шкуры жертвенных животных живо напоминают нам анало­гичные обряды гуннов. В горной зоне мы вправе предполагать появление культа горных вершин и возведения на них языческих капищ, что было явлением универсальным для многих народов. Горные вершины считались обиталищами языческих божеств и духов (94, с. 108—113). Возможность функционирования такого культа подтверждается ретроспективно существованием осетинских языческих дзуаров на вершинах, но археологически такие святилища аланского времени обследованы лишь в верховьях Кубани (Гиляч, Нижний Архыз). С переходом алан к оседло-земледельческому, хозяйству у них, наряду со скотоводческим культом Тутыра, появились культы земледельческого цикла. Здесь основными «отраслевыми» божествами стали боги — покрови­тели хлебных злаков и урожая Хоралдар и Бурхорали, по Л. А. Чибирову, восходящие к дохристианской эпохе. Интересна этимология их имен: Хоралдар— «хлебодержец», «владыка хлеба», Бурхорали — «аланское просо» (95, с. 311—312). В. И. Абаев и Л. А. Чибиров считают просо основным злаком в земледелии алан, что подтверждается археологией (35, с. 64—65). У нас есть все основания присоединиться к выводам В. И. Абаева и Л. А. Чибирова. С языческими (и вероятно, магическими) представлениями алан было связано широко распространившееся с VIII в. употребление бронзовых золоченых бубенчиков с ушком-петелькой в верхней части. Внутрь бубен­чика клалась погремушка — металлический шарик. Бубенчики употреблялись в качестве пуговиц на бортах одежды и, очевидно, сменили фибулы, но они в то же время, примерно с X в., стали украшать одежду, головные уборы и обувь. Наиболее четко это прослеживается во время наших раскопок катакомбного могильника в станице Змейской: в ряде случаев бубенчики столь густо были нашиты на одежду и обувь типа высоких ноговиц, что при движении обладатель подобного платья неизбежно должен был издавать звон. Большие бубенцы, нередко железные, в русском языке именуемые «ботало», с древних времен подвешивают на шею крупному рогатому скоту: звон такого колокольчика должен отгонять нечистую силу и уберегать скот от падежа (96, с. 45). Не исключено, что аналогичные оберегающие функции выполняли и аланские бубенчики, предохранявшие «своих владельцев от злых духов» и болезней. Завершая рассмотрение некоторых языческих культов, мы не можем не коснуться культа коня и культа собаки, практиковавшихся у многих средневековых народов и среди них — у алан. Мы уже говорили о довольно частых захоронениях коней в аланских могильниках (В. Н. Каминским их насчитано 24). Известно, что культ коня с глубокой древности был популярен у ираноязычных племен Евразии (97, с. 28—52; 95, с. 154—158), поэтому его функционирование у алан закономерно. Одна из последних находок захоронения коня — катакомба № 29 могильника V—VIII вв. Клин-яр близ г. Кисловодска, раскопки В. С. Флерова (99, с. 158). Обряд посвя­щения коня покойнику в этнографическом быте осетин сохранялся до XX в. (100, с. 204; 101). Культ собаки в аланском обществе изучен пока недостаточно. Можно полагать, что на почве Кавказа происходит контаминация аланского культа собаки как части почитания этого животного древними иранцами (102, с. 197) и местного кавказского, связанного с охотой и скотоводством (103, с. 19—20). Кости собак появляются в аланских катакомбных могиль­никах наряду с конскими скелетами (99, с. 157—158), изображения больших кавказских овчарок украшают стены мавзолея с р. Кривой (64, рис. 41, 1; 42, 2; 43, 2). Знаменательно, что эти изображения выполнены в духе традиций прикладного искусства кобанской культуры (104, с. 321). Раз­мещение фигур собак на стенах погребального сооружения, возможно, объяс­няется тем, что «в мифологии разных народов собака является вестницей смерти» (102, с. 202). Итак, рассмотренные выше материалы позволили нам не только показать в общих чертах мощный пласт аланских языческих верований, но и с разной степенью четкости и достоверности (обусловленной состоя­нием источников) выделить в этом пласте отдельные культы. Совершенно очевидно, что языческие культы алан имели длительную историческую традицию и впитали в себя различные по происхождению элементы, уво­дящие как в древнеиранский, так и в кавказский мир. В настоящее время начинает выясняться определенное влияние аланских культовых названий на языки Дагестана (105, с. 344—347), в чем мы вправе усмотреть еще одно доказательство высокого уровня развития аланской религиозной идеологии. Несомненно, аланское язычество было весьма разветвленным, отражающим все этапы развития религиозного мировоззрения — от тоте­мизма и анимизма до культа вождей и великих воинов, в период раннего феодализма осложненного уже заметным христианским влиянием (образ Уастырджи). Эти хронологически и социально различные пласты в дохристи­анских верованиях алан со временем будут выделены; сейчас мы с достаточ­ной степенью уверенности можем говорить о том, что основной пласт восхо­дит к периоду земледельчесйо-скотоводческого хозяйства и органически связан с идеей плодородия. Таковы, например, общеаланские культы солнца и мертвых предков. В этом отношении аланское язычество стоит в одном ряду с языческими воззрениями земледельческих народов Европы. Исключительно интересен языческий пантеон осетин, сохранившийся в этнографическом быте до XX в. Касаясь этого пантеона, А. А. Миллер писал о его жизненности и стойкости, «с которыми древнеязыческий строй удерживается в этой среде до наших дней, представляя собой драго­ценный источник для исследований» (75, с. 85). Но до сих пор этот настоя­щий родник научного познания далекого прошлого не пробился на ниву осетиноведения и не стал предметом такого исследования, какого он заслужи­вает. Применение ретроспективного метода к сохранившимся языческим верованиям осетин позволило бы вскрыть раннесредневековые аланские исто­ки некоторых из них. ЛИТЕРАТУРА 1. Фрэзер Джеймс Джордж. Золотая ветвь. М., 1980. 2. Тэйлор Э. Первобытная культура, т. I. Спб., 1896. 3. Wi1ke I. Die Religion der Jndogermanen in archaologischer Beleuchtung. Leipzig, 1923. 4. Erdmann K. Das Jraniesche Feuerheiligtum. Leipzig, 1941. 5. Schippman K. Die Jranischer Feuer heiligtumer. Berlin, 1971. 6. Абаев В. И. Дохристианская религия алан. Доклады делегации СССР на XXV Межд. конгрессе востоковедов. М., 1960. 7. Геродот. История., Перев. Г. А. Стратановского. Л., 1972. 8. Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней. Под ред. В. Брюсова. М., 1916. 9. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, I. M.—Л., 1949. 10. Каганкатваци Мовсес. История агван. Перев. К. Патканьян. Спб., 1861. 11. Граков Б. Н. Пережитки скифских религий и эпоса у сарматов. ВДИ, 1969, 3. 12. Смирнов К. Ф. Савроматы. Ранняя история и культура сарматов. М., 1964. 13. Смирнов К. Ф. Сарматы — огнепоклонники. В кн.: Археология Северной и Централь­ной Азии. Новосибирск, 1975. 14. Чурсин Г. Ф. Культ огня у кавказских народов. Бюллетень КИАИ, № 1—3. Тиф­лис, 1928. 15. Крупное Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960. 16. Чибиров Л. А. Из истории религиозных верований осетин. Культ огня. ИЮО НИИ, вып. XIII. Цхинвали, 1964. 17. Липс Ю. Происхождение вещей. М., 1954. 18. Смирнов К. Ф. Сарматское святилище огня. В кн.: Древности Восточной Европы. М., 1969. 19. Jegorov N. М. Gefasse von Jck. ESA. V. Helsinki, 1930. 20. Мещанинов И. К. Кромлехи. ИГАИМК, т. VI, вып. III. Л., 1930. 21. Шамба Г. К. Эшерские кромлехи. Сухуми, «Алашара», 1974. 22. Виноградов В. Б. Культовые места аланского Алхан-Калинского городища. В кн.: Пятые Крупновские чтения по археологии Кавказа. Махачкала, 1975. 23. ТакоеваН. Ф. Погребальные и поминальные обряды осетин в XIX веке. СЭ, i,957, 1. 24. Калоев Б. А. Обряд посвящения коня у осетин. Доклады VII Межд. конгресса антро-, пологических и этнографических наук. М., 1964. 25. Кузьмина Е. Е. Распространение коневодства и культа коня у ираноязычных племен Средней Азии и других народов' Старого Света. В кн.: Средняя Азия в древности и средневековье (история и культура). М., 1977. 26. Литвинский Б. А. Кангюйско-сарматский фарн. Душанбе, 1968. 27. Плетнева С. А. О некоторых погребальных обычаях аланских племен Подонья. В кн.: Исследования по археологии СССР. Л., 1961. 28. Рунич А. П. Аланский могильник в «Мокрой Балке» у города Кисловодска. МАДИСО, т. III. Орджоникидзе, 1975. 29. Мамаев X. М., Алхан-Калинское «кострище». В кн.: Археология и вопросы атеизма. Грозный, 1977. 30. Кузнецов В. А. Некоторые вопросы этногенеза осетин по данным средневековой археологии. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967. 31. Кузнецов В. А. Рец. на книгу С. А. Плетневой «От кочевий к городам». СА, 1969, 2. 32. ВайбикВ. Д., Виноградов В. Б., ГантимуроваТ. М., Магомедов И. Д. Заметки о древней культовой керамике из памятников археологии Чечено-Ингушетии. В кн.: Археолого-этнографический сборник, т. III. Грозный, 1969. 33. Зеленин Д. К. Культ онгонов в Сибири. М.—Л., 1936. 34. Каминский В. Н., Кондратов А. В. Находки аланских курильниц на Средней Кубани. В кн.: Методика исследования и интерпретация археологических материалов» Северного Кавказа. Орджоникидзе, 1988. 35. Кузнецов В. А. Алания в X—Х1П- вв. Орджоникидзе, 1971. 36. Dechelette J. Le culte du soleil aux temps prehistoriques. Revue archeologique, t. XIII, Paris, 1909. 37. Кухаренко Ю. В. Распространение латенских вещей на территории Восточной Европы. СА, 1959, 1. 38. Есаян С. А. Амулеты, связанные с культом солнца из Армении. СА, 1968, 2. 39. Плетнева С. А. От кочевий к городам. М., «Наука», 1967. 40. Афанасьев Г. Е. Дохристианские религиозные воззрения алан. СЭ, 1976, 1. 41. Ковалевская В. В. Изображение коня и всадника на средневековых амулетах Северного Кавказа. В кн.: Вопросы древней и средневековой археологии Восточной Европы. М., «Наука», 1978. 42. Xазанов A.M. Религиозно-магическое понимание зеркал у сарматов. СЭ, 1964, 3. 43. Jenny Wlelhelm A. Verzierte Bronzespiegel aus nordkaukasischen Grabern. PZ, t. XIX, vol. 3—4, 1928. 44. Даркевич В. П. Символы небесных светил в орнаменте древней Руси. СА, 1960, 4. 45. Уарзиати В. Традиционный столик (фынг) в мифологии алан-осетин. В кн.: A. Jaszkun-sag kutatasa. Szolnok, 1988. 46. Осетины глазами русских и иностранных путешественников (XIII—XIX вв.). Орджони­кидзе, 1967. 47. БСЭ, 22, М., 1975. 48. Минаева Т. М. Могильник Вайтал-Чапкан в Черкесии. СА, XXVI, 1956. 49. Ковалевская В. Б. Раскопки аланского могильника VI—IX вв. Мокрая Балка близ Кисловодска. АО 1971 года. М., «Наука», 1972. 50. Кузнецов В. А. К вопросу о позднеаланской культуре Северного Кавказа. СА, 1959, 2. 51. Кузнецов В. А. Змейский катакомбный могильник (по раскопкам 1957 г.). МАДИСО, т. I, Орджоникидзе, 1961. 52. Марковин В. И. Дольмены Западного Кавказа. М.. «Наука», 1978. 53. Токарев С. А. Религия в истории народов мира. М., 1964. 54. Гаглоева 3. Д. Культ мертвых у осетин. ИЮО НИИ, т. XVIII, Тбилиси, 1974. 55. Марцеллин Аммиан. История. В. В. Латышев. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. ВДИ, 1949, 3. 56. Чочиев А. Р. Отголоски культа вождей и великих воинов у осетин. ИЮО НИИ, т. XXIII, Тбилиси, 1978. 57. Дюмезиль Ж. Осетинский эпос и мифология. М., 1976. 58. Магометов А. X. Реком. УЗ СОГПИ им. К. Л. Хетагурова, т. 28, вып. 2, Орджоники­дзе, 1968. 59. Калоев Б. А. Осетины, изд. 2. М., «Наука», 1971. 60. Чибиров Л. А. Народный земледельческий календарь осетин. Цхинвали, 1976. 61. Афанасьев Г. Е. Бронзовые фигурки всадников из аланских погребений Север­ного Кавказа. СГЭ, XXXVI, 1973. 62. Афанасьев Г. Е., Рунич А. П. Рисунки в пещере близ Хумары. СЭ, 1975, 2. 63. ЧибировЛ. А. Осетинское народное жилище. Цхинвали, 1970. 64. Кузнецов В. А. Средневековые дольменообразные склепы верхнего Прикубанья. КСИА, вып. 85, 1961. 65. Косвен М. О. Очерки истории первобытной культуры, М., 1953. 66. Чурсин Г. Ф. Амулеты и талисманы кавказских народов. Махачкала, 1929. 67. Шиллинг е. М. Кубачинские амулеты. В кн.: Кубачинцы и их культура. Приложение 1. М.—Л., 1949. 68. Марковин В. И. Сердолик — «камень счастья». В кн.: Новое в советской археоло­гии. М., 1965. 69. Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа. МАК, вып. VIII, М., 1900. 70. Кругликова И. Т. Погребение IV—V вв. н.э. в дер. Айвазовское. СА, 1957, 2. 71. М их лин Б. Ю. Гуннський амулет Ждановского музею. «Археология», 5, Кшв, 1972. 72. Дитлер П. А. Могильники в районе поселка Колосовка на реке Фарс. В кн.: Сборник материалов по археологии Адыгеи, т. II, Майкоп, 1961. 73—74. Хазанов A.M. Скифское жречество. СЭ, 1973, 6. 75. Миллер А. А. Жертвенные предметы из осетинских дзуаров. В кн.: Материалы по этнографии, т. III, вып. I, Л., 1926. 76. Виноградов В. В., Багаев М. X. Раскопки раннесредневекового могильника у сел. Харачой. КСИА, вып. 132, 1972. 77. Рунич А. П. Скальные захоронения в окрестностях Кисловодска. СА, 1971, 2. 78. Минаева Т. М. К истории алан верхнего Прикубанья по археологическим данным. Ставрополь, 1971. 79. Кобычев В. П. Дигори-изад. В кн.: Полевые исследования Института этнографии АН СССР 1974, М., «Наука», 1975. 80. Кузнецов В. А. Исследования Змейского катакомбного могильника в 1958 г. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР № 114, 1963. 81. Ложкин М. Н. Аланы на Урупе. В кн.: Вопросы археологии и этнографии Северной Осетии. Орджоникидзе, 1984. 82. Токарев С. А. Ранние формы религии. М., 1964. 83. Эльканов У. Ю. Раскопки древнего «круга» на Нижне-Архызском городище. В кн.: Вопросы средневековой археологии Северного Кавказа. Черкесск, 1988. 84. Минаева Т. М. Раскопки святилища и могильника возле городища Гиляч в 1965 г, В кн.: Древности эпохи Великого переселения народов V—VIII веков. М., «Наука», 1982. 85. Торнау Ф. Воспоминания кавказского офицера. «Русский вестник», № 9—12, М., 1864. 86. КузнецовВ. А. Археологические исследования в верховьях Кубани (1960—1961 гг.). КСИА, вып. 96, 1963. 87. ПчелинаЕ. Г. Дом и усадьба нагорной полосы Юго-Осетии. Ученые записки Института этнических и национальных культур народов Востока, т. II, М., 1930. 88. Гревенс Н. Н. Культовые предметы адыгейцев и осетин. В кн.: Ежегодник музея истории религии и атеизма, V, М.—Л., 1961. 89. Семенов А. И. Ксилотомическое свидетельство культа таволги на средневековом Кавказе. В кн.: X Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). М., 1980. 90. Иерусалимская А. А. Особенности погребального культа и некоторых верований адыго-аланских племен (по материалам могильника «Мощевая Валка» VII—IX вв.). В кн.: X Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). М., 1980. 91. Архив ЛОИА АН СССР, фонд 35, дело № 185/1929; дело № 49/ 1938. 92. Осетинские нартские сказания. Дзауджикау, 1948. 93. Вейденбаум Е. Г. Священные рощи и деревья у кавказских народов. В кн.: Кав­казские этюды. Исследования и заметки Е. Г. Вейденбаума. Тифлис, 1901. 94. Токарев С. А. О культе гор и его месте в истории религии. СЭ, 1982, 3. 95. Чибиров Л. А. Дохристианские покровители хлебных злаков и урожая у осетин. В кн.: Труды педагогических институтов Грузинской ССР, II, серия истории и филологии. Тбилиси, 1976. 96. Карпов В. Звон металла. «Техника молодежи», 1984, 3. 97. Кузьмина Е. Е. Распространение коневодства и культа коня у ираноязычных племен Средней Азии и других народов Старого Света. В кн.: Средняя Азия в древности и сред­невековье (история и культура). М., «Наука», 1977. 98. Николаев Р. В. Солнечный конь (к вопросу о культе коня у народов Евразии). В кн.: Скифо-сибирский мир. Искусство и идеология. Новосибирск, 1987. 99. Флеров B.C. Работы в урочище Клин-яр близ Кисловодска. АО 1985 года. М., «Наука», 1987. 100. Миллер В. Ф. Черты старины в сказаниях и быте осетин. ЖМНП, ч. ССХХП, кн. VIII. Спб., 1882. 101. КалоевБ.А. Обряд посвящения коня у осетин. VII Межд. конгресс антропологических и этнографических наук. М., «Наука», 1964. 102. Миллер В. Ф. Значение собаки в мифологических верованиях. «Древности», т. VI вып. 3. М., 1876. 103. Чурсин Г. Ф. Культ собаки у кавказских народов. Бюллетень КИАИ, № 5, Л., 1929. 104. Миллер А. А. Изображения собаки в древностях Кавказа. ИРАИМК, т. II, Л., 1922. 105. Абдуллаев И. X. К истории названий пророка в дагестанских языках. Этимология 1970. М., «Наука», 1972. <a href="http://iratta.com/2007/06/21/13._alanskoe_jazychestvo._pervaja_chast.html" >ЧИТАТЬ ПЕРВУЮ ЧАСТЬ</a> Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/06/21/13._alanskoe_jazychestvo._pervaja_chast.html Многим свойственно романтическое восприятие далекой истории пред­ков, якобы живших лучше нас. Но, касаясь сурового быта средневековья в предшествующей главе, мы уже отмечали, что никакого «золотого» века в истории Алании, разумеется, не было. Д. Д. Фрэзер в своей знаменитой «Золотой ветви» пишет о неразвитом и косном состоянии, «которое демагоги и мечтатели позднейших времен прославляли как Золотой век и идеальное состояние человечества» (1, с. 59). История Алан 00mN1ck Thu, 21 Jun 2007 16:37:44 +0400 Глава XIII АЛАНСКОЕ ЯЗЫЧЕСТВО первая часть Многим свойственно романтическое восприятие далекой истории пред­ков, якобы живших лучше нас. Но, касаясь сурового быта средневековья в предшествующей главе, мы уже отмечали, что никакого «золотого» века в истории Алании, разумеется, не было. Д. Д. Фрэзер в своей знаменитой «Золотой ветви» пишет о неразвитом и косном состоянии, «которое демагоги и мечтатели позднейших времен прославляли как Золотой век и идеальное состояние человечества» (1, с. 59). Справедливость резкой оценки Д. Д. Фрэ­зера становится особенно очевидной применительно к аланскому обществу при рассмотрении пока слабо изученного аланского язычества. Погружаясь в этот далекий мир, тени которого еще витают над нами в наш атомно-компьютерный век, мы наряду с явным экономическим и социальным прогрессом отчетливо видим картину искаженного, ненаучного восприятия мира при полном господстве массы суеверий, предрассудков и вообще той системы религиозных взглядов, которая в науке отождествляется с понятием «язы­чество» — политеистической религией дохристианской эпохи. Языческая идеология аланского общества — довольно сложная сис­тема верований, обычаев и обрядов, динамически развивавшаяся во вре­мени и локально в пространстве. Восстановить эту систему во всех ее звень­ях вряд ли возможно — письменные источники исключительно скупы, а археологические материалы далеко не всегда поддаются обоснованной дешифровке. Но в самом общем виде картина вырисовывается Достаточно отчетливо: до X в. в Алании почти безраздельно господствует язычество, после чего и в связи с христианизацией складывается своеобразный христианскоязыческий идеологический комплекс, где элементы христианства и язы­чества сосуществуют, взаимодействуют и взаимопроникают. Изучение этого сложного комплекса — дело будущего. Здесь мы коснемся лишь его основ­ных составных частей — сначала традиционного политеистического языче­ства, а в следующей главе — христианства, проникшего к аланам в период развития у них феодальных отношений и оформления классового общества. Аланские языческие культы можно дифференцировать на общеаланские, племенные, общинные и семейно-родовые; в этом делении в какой-то степени отражается общественная структура Алании эпохи разложения родового строя и классообразования. Однако на деле указанная дифферен­циация аланских культов очень осложнена как недостаточностью материала, так и проницаемостью культов. Культы низшего уровня (общинные и семейно-родовые) археологически слабо выражены и слишком плохо изучены. Поэтому мы остановимся только на наиболее крупных и ярко выраженных археологических языческих культах, получивших в Алании широкое рас­пространение. Культ животворящего солнца и огня — один из основных в пантеоне древнеиранских народов. Имя бога огня Агни открывает первый гимн Ригведы: «К Агни я обращаюсь, богом назначенному жрецу для жертвоприно­шений». В широком плане проблемой занимались Э. Тэйлор (2), Г. Вильке (3), К. Эрдманн (4), К. Шипман (5) и другие ученые. Особо отметим важные работы К. Ф. Смирнова, посвященные огненному культу у савроматов и сарматов — непосредственных предшественников алан. В. И. Абаев в аланском языческом пантеоне выделяет особый культ семи богов, «занимавший важное место в их (алан.— В. К.) религии» (6, с. 9). В этом семибожном культе В. И. Абаев справедливо выдвигает на первый план культ солнца и связанного с ним огня. Основанием для выделения культа солнца и огня ему послужили свидетельства Геродота о предках алан — массагетах, для которых «единственный бог, которого они (массагеты) почитают,— это солнце. Солнцу они приносят в жертву коней, полагая смысл этого жертвоприношения в том, что самому быстрому богу нужно приносить в жертву самое быстрое существо на свете» (7, с. 79), а также армянского поэта XIII в. Фрика, для которого культ солнца был характерным признаком алан: «...другой — алан, что солнце чтит» (8, с. 181). В. И. Абаев указывает, что в осетинском языке наряду с обычным названием солнца «хур» сохранилось его культовое наименование «хурзарин» — «солнце золотое», а также «хурты хурзарин» — «солнце солнц». Сохрани­лось и культовое название огня «артхурон» — «огонь-солнцевич», т. е. огонь сын солнца (6, с. 10—11), что убедительно рисует органическую связь солнца и огня в едином космогоническом культе. В. И. Абаев на основании анализа лингвистического материала приходит к следующему важному для нас выводу: «...первоначальными для осетин были культ солнца, культ огня и некоторые тотемические культы» (9, с. 70). По свидетельству армянского историка X в. Мовсеса Каганкатваци, гунны Дагестана имели обычай приносить в жертву солнечному божеству Куару жареных лошадей (10, с. 193, 200). Хотя это свидетельство относится к гуннам, номинация божества «Куар» является иранской («Хуар» — «Хур».— В. К.) и подтверждается его вторым иранским именем Аспандиар — «конный бог», что говорит об иранском происхождении упомянутого культа, видимо, заимствованного гуннами и контаминированного ими с тюркским богом Тенгри. Аланский культ огня и солнца получил настолько яркое воплощение в археологических материалах, что в его широчайшем распространении и популярности не приходится сомневаться. Иначе не могло быть — для алан он был традиционным, восходя как к массагетам, так и к савромато-сарматам (11, с. 71; 12, с. 94—100; 13, с. 155—159). На почве Кавказа древне-иранский культ встретился с не менее древним и мощным местным кавказским культом огня (14, с. 12; 15, с. 361); видимо, совмещение этих двух глубоких религиозных традиций и вызвало к жизни ту доминанту солнца и огня, на которую обратил внимание Фрик. Культ животворящей и очищающей силы огня отражен в археологи­ческих памятниках весьма наглядно в виде древесного угля и различных красящих веществ (преимущественно реальгара), сопровождавших по­гребения, начиная с савроматской эпохи. В аланских погребальных па­мятниках Северного Кавказа угольная подсыпка под усопшими — обычное явление, примером чего может служить хотя бы Змейский катакомбный могильник X—XII вв. в Северной Осетии. Во многих катакомбах угли были насыпаны на пол сплошным толстым слоем. Аналогичную картину можно наблюдать и в раннесредневековых каменных ящиках, но здесь угли чаще встречаются отдельными вкраплениями — видимо, символически. Весьма показательно, что уголь как атрибут огня был объектом поклонения осетин вплоть до недавнего времени. Особенно подчеркнуты его охранительные функции: горящий уголь кладут в кувшин с водой, доставленной ночью, чтобы в хадзар не проникли злые духи; угли использо­вались против сглаза, горящие угли обносились по комнатам, чтобы засевший в них черт бежал и т. д. Употребление угля в аланских захороне­ниях находит прямую аналогию в этнографическом быте осетин: для очи­щения могилы в ней до опускания гроба разводили костер, а огонь у мо­гилы разжигали в перрые три вечера после похорон (16, с. 238—242). Все эти манипуляции с огнем прекрасно согласуются с археологическими фак­тами и объясняют их. Употребление таких красящих веществ, как красный реальгар (в Ниж­нем Архызе он был заменен толченым кирпичом), также связано с культом огня: красная краска у различных народов символизировала кровь, свет, огонь (17, с. 54—58). Но красные красящие вещества в аланских могилах редки. Солнцу и огню посвящались специальные святилища. В оренбургских степях сравнительно недавно открыты кольцеобразные в плане святилища огня, одно из которых исследовано (18, с. 210—217). Святилище пред­ставляло собой замкнутый земляной вал диаметром более 20 м: в центре очерченного валом пространства располагалась большая, круглая в плане чашевидная яма диаметром 6 м, заполненная углем и сажей от горевшего здесь длительное время костра. Автор раскопок К. Ф. Смирнов справедливо называет сооружение «примитивным храмом огня», но не обращает при этом внимания на принципиальное сходство этого «храма» с древне-иранскими святилищами огня айадана, где священный огонь также на­ходился внутри замкнутого пространства (4, с. 16). Конечно, нельзя на­стаивать на некой прямолинейной связи и зависимости сарматского святили­ща огня от зороастрийских айадана, но единство архитектурной композиции и функциональное сходство здесь налицо. Очень интересное святилище было открыто в 1925 г. на Юцком средне­вековом поселении недалеко от г. Пятигорска. Здесь на глубине 1 м от поверхности было найдено 8 глиняных цилиндрических курильниц с отверстиями в дне, стоявших кругом на расстоянии около 0,70 м вокруг точно такой же, но большой курильницы. Внутри курильниц, стоявших отверстиями вверх, оказались угли и зола, а площадь вокруг заполнена массой расколотых костей животных и золой (19, с. 49—51). Культовый характер и принадлежность всего этого инвентаря святилищу огня не вызы­вает сомнений, как и то, что при отправлении обряда из зажженных куриль­ниц через отверстия струился дым. Не исключено, что последний как суб­станция огня также имел ритуальное значение — по направлению дыма могли гадать. Этнографии известны подобные примеры (1, с. 679). Обратим внимание на круговое расположение курильниц вокруг центральной большой курильницы. Безусловно, это не случайность: в древ­ней символике круг был знаком солнца. Символами солнечного диска являются каменные кольца-кромлехи, нередко встречающиеся на Кавказе (20, 21). Поэтому не будет слишком смелым предположить, что образован­ный курильницами круг или полукруг (Юцкое святилище раскопано не полностью) символизировал вечный источник света и тепла, а следова­тельно жизни и плодородия — солнце. Долгое время Юцкое святилище огня и солнца было единственным на территории Алании. В 1965—1968 гг. раскопками В. Б. Виноградова на Алхан-Калинском городище в Чечено-Ингушетии было открыто сразу пять аналогичных языческих святилищ. Самым большим было святилище № 5, насчитывавшее 76 глиняных цилиндрических курильниц, обнаружен­ных рядом с глинобитным алтарем и скелетом лошади. Святилище № 1 располагалось у северных ворот, содержало 25 курильниц и две обез­главленные тушки баранов. В святилищах № 2 и 3 содержалось 23 и 16 курильниц и по тушке козленка и барана, в святилище № 4—13 курильниц. На краю второго и пятого святилища расчищены погребения женщины и подростка, ориентированные к центру культовых площадок. Круговое расположение курильниц не наблюдалось. Занятые святилищами участки представляли собой мощный слой золы и пепла, в курильницах имелись угольки, на их стенках следы копоти. В одной из курильниц оказались зерна конопли (22, с. 86—87). Интерпретация этих языческих капищ как святилищ огня не вызывает особых сомнений. Захоронение лошади в святилище № 5 побуждает вспом­нить слова Геродота о принесении лошадей в жертву солнцу массагетами (те же сведения есть также у Страбона и у Павсания применительно к сарма­там). Не есть ли здесь свидетельство сохранения этого обычая у северо­кавказских алан? Отголосок его сохранился в этнографии осетин и вайнахов вплоть до нового времени, но в сильно трансформированном виде (23, с. 146—150; 24), а древнеиранское происхождение культа коня установлено новейшими исследованиями (25, с. 28—52). Не менее любо­пытны ритуальные жертвоприношения баранов и козленка, их языческий характер очевиден: согласно Б. А. Литвинскому, в образе барана выступал фарн (осет.— благодать, высшее благо, 26, с. 74), «в скифо-сарматско-аланской среде, с которой связан этногенез осетин, фарн был «исконным, незаимствованным божеством». Что же касается жертвоприношения коз­ленка, то его значение раскрывается раскопками катакомбного Дмитриев­ского могильника VIII—IX вв. в Белгородской области — в исследованных С. А. Плетневой остатках тризн основным ритуальным жертвенным живот­ным является коза, как правило— молодые особи (27, с. 189—190). Обратим также внимание на зерна конопли, попавшие в одну из куриль­ниц. Данный факт свидетельствует о применении в практике рассматривае­мого культа наркотических веществ. Последние иногда встречаются в алан­ских могильниках Северного Кавказа (комочки гашиша, 28, с. 134, 147); как они употреблялись, мы не знаем. Относительно зерен конопли стоит вновь процитировать Геродота, писавшего о массагетах: «Собравшись толпой в одно место, массагеты зажигают костер и затем усаживаются вокруг и бросают эти плоды в огонь. От запаха сжигаемого плода они приходят в состояние опьянения, подобно тому, как эллины пьянеют от вина. Чем больше плодов они бросают в огонь, тем сильнее их охватывает опьянение, пока наконец они не вскакивают, пускаются в пляс и начинают петь песни» (7,-с. 75). Разумеется, рассказ Геродота приурочен к другому времени и другой, далекой от Кавказа, территории. Но с учетом реальных этнических и культурных связей алан с массагетами не кажется невозмож­ным приложить этот рассказ к северокавказским аланам. Видимо, зерна конопли сжигались в курильнице вместе с углем, и сидящие вокруг капища люди приходили в состояние эйфории. Описанные святилища огня Алхан-Калинского городища располага­лись вокруг огромного «костра» диаметром 40—50 м, занимавшего цент­ральную часть городища (22, с. 87). Мощность слоя золы и пепла достигала 1,50 м. К сожалению, «кострище» раскопано частично, и его устройство полностью не выяснено, однако X. М. Мамаев не без основания сопоставил его с оренбургским святилищем огня, раскопанным К. Ф. Смирновым (29, с. 54—57). Не исключено, что «кострище» было основным святилищем огня и солнца не только Алхан-Калинского городища, но и всей прилега­ющей территории (быть может, одной из племенных группировок восточных алан). Конечно, столь внушительное капище не могло принадлежать ни семье, ни роду, ни патронимии. Оно могло быть племенным. Выше упоминались глиняные стаканообразные курильницы с отвер­стием в дне. В свое время нами была составлена сводка всех известных тогда курильниц, они были карто­графированы и рассмотрены в эволю­ционном плане (30, с. 46—58). В ре­зультате удалось сделать вывод, что глиняные стаканообразные куриль­ницы в основном характерны для культуры алан, живших восточнее и юго-восточнее района Кисловодска — Ессентуков (хотя встречаются и на Кубани), и для этой группы алан они являются довольно яркой этнографической чертой, связанной со спецификой местного культа (31, с. 298). Некоторые наши положения вызвали возраже­ния (32, с. 86—92), но основной вывод о стаканообразных курильницах как атрибуте былого культа огня и солнца признан. Не вызывает сомнений то обстоятельство, что специфика реконструи­руемого культа связана с воскурением или ритуальным обкуриванием. Сжигание зерен конопли или иных сильно действующих веществ и возбуж­дение присутствующих — одна из возможных функций этого культа. На дру­гую возможную функцию курильниц указывают этнографические примеры народов Сибири, собранные и опубликованные Д. К. Зелениным: окури­вались онгоны, т. е. языческие идолы. «Сами возбуждаясь дымом аромат­но-наркотических трав, люди стали предоставлять это же самое удовольст­вие и своим демонам»,— отмечает Д. К. Зеленин (33, с. 37). Исследова­тель полагает, что обкуривались онгоны, имевшие древнее значение оберегов, а возжигались (на примере гольдов) пахучие растения, например, багульник. Нетрудно заметить, что приведенные Д. К. Зелениным сибирские материалы достаточно близко соответствуют тому, что нам известно об аланском культе с употреблением курильниц. Если аланские курильницы были действительно связаны с обкуриванием онгонов, последние — надо полагать — функционально были связаны с солнцем и огнем. Но это — лишь допустимое предположение. Итак, стаканообразные глиняные курильницы могут быть своеобразным индикатором культуры аланских племен, живших в Кабардино-Балкарии, Северной Осетии и Чечено-Ингушетии. На территории Северо-Западного Кавказа, где письменными и эпиграфическими источниками засвидетельствованы группы алан (вплоть до Тамани, III в. н. э.), до недавнего времени такие курильницы известны не были. Теперь эта лакуна заполняется, алан­ские стаканообразные курильницы выявлены в районе станицы Старо-корсунской, у Краснодарского водохранилища и у станицы Отрадной на р. Уруп (34, с. 57—64). Отсюда следует полагать, что аланское население Северо-Западного Кавказа практиковало культ солнца и огня, как и на­селение Центрального Кавказа. В этой связи нужно коснуться примеча­тельного сооружения на Нижне-Архызском городище X—XII вв. в ущелье р. Большой Зеленчук, но впервые частично исследованное нами в 1979 году. Сооружение в плане представляет правильный круг диаметром 88,50 м (в интерьере), который внешне выглядит, как кольцевой вал. Он был разре­зан в двух противоположных инструментально намеченных точках: «вал» оказался руинами каменной стены толщиной 2,10 м, сложенный из тща­тельно обработанных плит на цокольном фундаменте. Толщина стены и тщательность кладки, а также очевидная ее высота (судя по фундаменту и толщине) заставляют меня отказаться от ранее высказанной гипотезы о том, что это огромный загон для скота (35, с. 169—170). Для содержания скота строить столь грандиозное сооружение из камня с применением тща­тельно сложенных панцирей было бессмысленно. Кажется теперь гораздо более вероятным иное название Нижне-Архызского каменного кольца — это мог быть огромный, не имеющий прецедентов на Северном Кавказе, племенной языческий храм солнца и огня. Безусловно, он не был перекрыт, и культовые действия происходили на открытом воздухе. К святилищу вела средняя, видимо, основная улица Нижне-Архызского городища; в дни языческих празднеств по ней к святилищу направлялись процессии, а в центре святилища, надо полагать, жрецы возжигали священный огонь. На это указывает множество древесных угольков, выявленных нами на уровне древнего горизонта близ стен, т. е. на периферии святилища. Основ­ное же кострище или следы алтаря должны быть в центре. На то же указы­вают и встреченные нами комочки реальгара. В пользу высказываемых нами предположений говорит и солярный план сооружения в виде замкнутого кольца. Вспомним, что сарматское святилище огня в степи Оренбуржья в плане было также кольцеобразным. Общественное значение культа солнца ярко предстает перед нами при рассмотрении аланских солнечных амулетов. Последние всегда имеют вид круга (иногда — двух концентрических кругов) и снабжены четырьмя — се­мью спицами, т. е. имеют вид колеса. После исследований М. Гэдоза, Ж. Дешелетта (36, с. 314) и других солярная символика колеса не вызывает сомне­ний; встречаются комбинированные солярно-лунарные амулеты, сочетаю­щие символические изображения солнца и луны в виде характерного полу­месяца, а также солярные амулеты с птичьими головками по кругу (к VIII в. они вырождаются) и с вписанной в круглую солярную рамку фигурой мужчины или всадника. Возможно, что фигуры нагих мужчин, но в шлеме и в обуви, являются шаманскими онгонами и несут большую идеологиче­скую нагрузку. Происхождение солнечных амулетов в виде колеса уводит нас в глубокую древность (3, с. 122—142) — типологически весьма близ­кие формы известны в оставленной кельтами латенской культуре последних веков до н. э. (37, с. 37, рис. 2), известны они и в Закавказье (38, с. 255—259). В последние годы аланские амулеты, в том числе солнечные, были рассмотрены С. А. Плетневой (39, с. 175—176), Г. Е. Афанасьевым (40, с. 129—130) и В. Б. Ковалевской (41, с. 117—118), что избавляет нас от более подробного их рассмотрения. Отметим только, что С. А. Плет­нева без достаточных Оснований связала аланские солнечные амулеты из Верхне-Салтовского и Дмитровского могильников VIII —IX вв. с тюрк­ским богом неба Тенгри-ханом, тогда как в пантеоне алан было собственное солнечное божество Хуар или Аспандиар. К интересным выводам пришла В. Б. Ковалевская — на Кавказе солярные амулеты обычно являлиси жен­скими оберегами или оберегами супружеской пары. Еще одна вещь, явно связанная с солнечным культом,— круглые металлические зеркала, изготовлявшиеся из высокооловянистой бронзы и в аланских могильниках имеющие массовое распространение. Ярко свер­кающие диски напоминали небесное светило и должны были вызывать к себе религиозно-мистическое отношение, отмеченное А. М. Хазановым (42, с. 89—96). Связь их с солярным культом подтверждается чрезвычайно выразительным солнечным орнаментом, занимавшим тыльную сторону дис­ка. Это концентрические круги, такие же круги, но пронизанные спицами-лучами, мелкими крестиками по полю, круг с вписанной в него многолучевой звездой и т.д. (43, с. 348). Встречаются зеркала с изображениями свасти­ки — одного из древнейших символов солнца (например, в катакомбе № 7 Змейского могильника, раскопки С. С. Куссаевой). Именно солнечный характер подобной символики убедительно раскрыт в специальных иссле­дованиях Ж. Дешелетта и В. П. Даркевича (14, с. 56—57). Солярная символика украшала не только зеркала, но и керамику (40, с. 129—130). Заключая экскурс о культе солнца и огня, мы можем определенно сказать, что в аланском языческом пантеоне он занимал ведущее место и был общеаланским. Судя по находкам стаканообразных курильниц и их распространению, святилища огня имелись едва ли не на большинстве аланских городищ; не исключено, что существовали не только крупные племенные (как в Алхан-Кале) и общинные святилища, но и небольшие семейно-родовые капища для отправления мелких (ежедневных?) треб. Таким образом, намечается некоторая возможность предполагать проник­новение этого культа на все уровни языческого миросозерцания алан от племенных объединений до отдельной семьи, что в первую очередь объяс­няется его аграрным характером. Животворящее светило, дающее свет, тепло, оживляющее и возбуждающее природу, было величайшим симво­лом плодородия для земледельцев Алании независимо от их места в геогра­фической среде и социальной структуре. Солнечно-огненный культ прочно вошел в этнографический быт осе­тин. Приведем несколько показательных примеров. Известно, что на пир­шествах — кувдах подаются три ритуальных пирога, на похоронах — хистах — два. В этих числах скрыт глубокий философский смысл, связанный с языческим восприятием жизни и смерти. Как любезно сообщил мне А. X. Бязыров, у человека при жизни бывает три доли: доля солнца, доля земли, доля воды. Поэтому при радостных событиях на кувде подают три пирога, из которых один посвящен солнцу. У умершего доли солнца нет, и поэтому ему посвящают два пирога (доля земли, доля воды; 45, с. 108). Зато в одну из первых после похорон в субботу на могилу относят его «хуры хай» — пирог «доля солнца». Приоритет культа солнца здесь очевиден. Еще более ярко эти представления о солнце выступают в обряде «хурма? дз? уаггаг» — выход на солнце. Суть состоит в следующем. В первую субботу после похорон во дворе, на солнце, ставят стол с двумя пирогами, мясом, зеленью и «хурм? дз? уаггаг», в который входят: большая тонкая лепешка круглой формы — «пирог солнца», лунообразная лепешка — «пирог луны». В «пирог солнца» запекают шарики — «звезды». Одна из женщин произносит молитву, начинающуюся словами: «Да будет тебе позволение пребывать на солнце». Выше говорилось о том, что в глиняных стаканообразных курильницах сжигалось какое-то наркотическое вещество; по рассказу Геродота, массагеты приходили в опьянение от дыма. Аналогичная традиция в начале XIX в. зафиксирована у осетин Ю. Клапротом: «Часто также осетины от­правляются в такие священные места и одурманивают себя дымом кавказ­ского рододендрона, в результате чего быстро засыпают; то, что им снится тогда, они принимают за предзнаменование и действуют сообразно с этим» (46, с. 165). Рододендрон — медонос, мед часто с токсическим действием (47, с. 479—480), следовательно, данные Ю. Клапрота вполне достоверны. И здесь мы встречаемся с удивительно устойчивым сохранением древних традиций, веками не поддававшихся разрушению. Можно только пожалеть, что язычество осетин до сих пор почти не подверглось научной разработке. Вторым «тотальным» культом, пронизывающим все мировоззрение алан, был культ мертвых. Касаясь этих архаичных представлений, Д. Д. Фрэ­зер писал о древнем человеке и его психологии: «Он — раб, но раб не ка-кого-то отдельного господина, а раб прошлого, духов умерших предков, которые преследуют его от рождения до смерти и правят им железной рукой. Деяния предков являются для него настоящим неписаным законом, которому он слепо, без рассуждений повинуется» (1, с. 59). Культ мертвых действительно держал психологию алан «железной рукой». В археологиче­ских памятниках он представлен настолько широко и рельефно, что не нуждается в специальных доказательствах. Все дохристианские языческие погребения на территории Алании сопровождались могильным инвентарем, более или менее разнообразным и находящимся в зависимости от социаль­ного положения погребенных. Без погребального инвентаря могли быть похоронены только рабы и изгои, нарушившие адаты и оказавшиеся вне общества. Вместе с умершим в могилу клалось все необходимое для про­должения жизни в потустороннем мире: сосуды с пищей и питьем, оружие, некоторые сосуды, украшения. Рядом с могилой воина-дружинника нередко хоронили боевого коня (всего зафиксировано 24 таких захоронения, на­пример, с. Хазнидон Северо-Осетинской ССР, раскопки Н. Гиджрати), или части его туши (голова и части ног лошади вне могил, Байтал-Чапкан в Карачаево-Черкесии, раскопки Т. М. Минаевой (48, с. 259) и передняя часть туловища коня в «Мокрой Балке» близ Кисловодска, раскопки В. Б. Ковалевской (49, с. 158). Но этот обряд постепенно исчезает, в моги­лах конных воинов появляются лишь связанные с боевым конем атрибу­ты — седла, попоны, уздечки, стремена, начельники, украшавшие голову коня. Очень богатые комплекты конского снаряжения встречены в некоторых дружинных захоронениях Змейского катакомбного могильника XI—XII вв. (50, с. 1-04—105; 51, с. 93—94). Несомненно, наличие обильного инвентаря в погребениях свидетель­ствует о вере в загробную жизнь, в посмертное существование души, отде­лившейся от бренного тела. Это анимистические представления. О них же мы можем судить и по форме могильного сооружения, типичной для северо­кавказских алан катакомбы. Катакомба — подземная камера, имевшая чаще всего сводчатый потолок и соединявшаяся с поверхностью при помощи полукруглого входного отверстия и узкого коридора-дромоса или шахты. Входное отверстие после окончания захоронения плотно закрывалось ка­мнями, щели, в целях герметизации, замазывались глиной, дромос засы­пался. Камера оставалась не заполненной землей — к этому стремились, это условие было обязательным элементом погребального культа. Чем мо­гло быть вызвано подобное желание? Нам представляется, что основная причина — те же анимистические представления. Душа умершего предка должна иметь свое жилище. Им была не заполненная землей, но надежно изолированная от внешнего мира подземная камера. Открывая дромос и входное отверстие, можно было по мере необходимости общаться с душой предка. Характерно, что в дольменах эпохи бронзы Западной Европы (принципиально идентичных катакомбам — та же незаполненная камера с входным отверстием, закрытым каменной пробкой) входные отверстия называют «отверстиями для выхода души» (52, с. 211). Анимистические представления вплетались в сложный и раз­ветвленный культ мертвых, целью которого было сохранение праха предков, уверенность в их помощи живым (52, с. 221). Культ мертвых предков, как и солнечно-огненный культ, был общеаланским, но основная социальная сфера его приложения — род и семья (53, с. 160). На некоторых аланских кладбищах выделяются родовые участки (35, с. 211—212); погребальный обряд в катакомбах не отличается стабильностью и даже в пределах одного отрезка времени дает много вариаций (например, в ориентировке и позе погребенных, составе керамических сосу­дов и т.д.), что очевидно отражает этнографическую специфику аланских родов и патронимии. Она еще плохо изучена, но дальнейшие изыскания в этом направлении позволят исследователям глубже проникнуть в микро­структуру аланского общества и показать его историческое развитие и дина­мику. Культ мертвых в той или иной степени исторически универсален для всех народов. У народов Кавказа он практиковался широко, но особенно рельефно выражен, по справедливому замечанию С. А. Токарева, у осетин (53, с. 160). Не останавливаясь на этнографических аспектах темы, от­сылаем к специальной литературе (23; 54, с. 57—78). Думается, что к числу общеаланских племенных культов следует отно­сить и культ бога войны, персонифицированного в образе меча. Об этом в IV в. свидетельствует Аммиан Марцеллин: аланы, тогда еще не знавшие храмов, поклонялись мечу, воткнутому в землю (55, с. 305). Судя по всему, этот культ прямого отражения в материальной культуре не нашел — ри­туальные изображения меча или сцены поклонения мечу нам не известны. Однако в его существовании вряд ли приходится сомневаться; А. Р. Чочиев пишет о «впечатляющем культе войны в скифо-сарматской среде» (55, с. 176). В героическом нартском эпосе образ разящего и стремительного меча — молнии воплощен в образе Батраза. Герой Батраз одновременно и оружие, он «стальнорожденный», причем закален в Черном море. Меч Бат­раза порой летит из моря к небу истреблять злых духов; «таким образом, есть основания считать, что этот движущийся меч заменяет героя»,— пишет Ж. Дюмезиль, считающий, что бог-меч Батраз вполне мог быть богом войны в дохристианский период истории осетин (57, с. 62—63). Существует иная точка зрения, согласно которой популярнейший у осетин святой Георгий — Уастырджи, покровитель воинов и путников, «унаследовал черты того аланского бога войны, которому аланы поклонялись в образе меча» (6, с. 12). Некоторые этнографы-осетиноведы разделяют эту точку зрения, обосновывая ее, в частности, тем, что в посвященном Уастырджи знаменитом всеосетинском святилище Реком хранились воинские доспехи Ос-Багатара и совершались различные воинские обряды (58, с. 394; 59, с. 246; 60, с. 214—215). Итак, Батраз или Уастырджи? В качестве эпической персонификации бога войны — меча я бы предпочел Батраза, вопреки Б. А. Калоеву, не имею­щего никакого отношения к борьбе христианства с язычеством (59, с. 241). Батраз — бог — меч, бог нартского (аланского) оружия, в жажде боя испус­кающего синий свет, типологическая аналогия славянского Перуна; Уастырджи — оформившийся под влиянием образа христианского святого воина и всадника Георгия — бог — всадник аланского феодального рыцарства, бог — всадник прославленных аланских конных дружин, бывших основной удар­ной силой войска Алании. Именно поэтому Уастырджи, в истоках своих, несомненно, образ архаичный и дохристианский, в феодальную эпоху стал богом — покровителем мужчин, воинов и путников. Кажется, что исход­ные функции Батраза и Уастырджи различны, но в феодальный период они слились. Предложенная интерпретация средневекового образа Уастырджи по­зволяет несколько иначе оценить некоторые археологические реалии. Имеем в виду аланские подвесные бляхи-амулеты в виде всадника на коне, по­вернутого как влево, так и вправо. Эти бляхи уже рассматривались в специ­альных статьях Г. Е. Афанасьева и В. Б. Ковалевской (61, с. 36—39; 41, с. 111 —120). Не будем останавливаться на предложенной ими типологии и иных мало существенных для нас деталях — важно то, что оба исследова­теля сходятся на том, что это — мужские амулеты, носившиеся на груди, и что время их появления и наиболее широкого бытования — VII—IX вв. Интересны наблюдения В. Б. Ковалевской над экстерьером коней: они делятся на две разные по достоинствам породы — некрупных коней, близ­ких арабским или кабардинским скакунам, и легких и длинноногих ахалте­кинских скакунов (что нашло отражение в нартском эпосе, где мелкая, но выносливая порода «аласа» отличается от породы «афсург», наделенной необыкновенной быстротой; 41, с. 116—117). К рассматриваемым бля­хам-амулетам стилистически примыкают изображения двух всадников, повернутых вправо и высеченных на стене пещеры близ с. Хумара «в тради­ционной аланской манере: левая рука придерживает повод, а правая опира­ется на круп лошади» (62, с. 106—107). Сходство действительно очень велико, но функции этих наскальных изображений иные. Г. Е. Афанасьев от интерпретации интересующих нас амулетов факти­чески воздержался, отметив лишь, что они появляются в период имуществен­ной дифференциации и выделения племенных вождей. Более определенно и вполне убедительно высказалась В. Б. Ковалевская — появление «всад­нических» амулетов «может быть связано с возникновением дружинного культа, аналогичного культу Перуна на Руси» (41, с. 113). „Я разделяю эту точку зрения и в аланских амулетах-всадниках, чисто мужском и воин­ском атрибуте, вижу изображение конного бога войны Уастырджи. Кстати, появление этого амулета (он мог быть и знаком воинского отличия) по вре­мени соответствует времени распространения в Предкавказье сабли, а также времени формирования конных дружин профессиональных вои­нов-рыцарей, столь красочно воспетых в нартском эпосе осетин. Наши заключения о хронологии совпадают с заключением А. Р. Чочиева о том, что «пик военного культа, вероятнее всего, приходится на период с V—VIII по X в.» (56, с. 181). Существование культа бога войны и великих воинов находит под­тверждение в специальном воинском титуле «Ос-Багатар» («осетинский богатырь»), судя по грузинским хроникам, выработанном в среднеаланский период. «Картлис Цховреба» известны три «Ос-Багатара», последний из них, умерший в 1306 г., является реальным историческим лицом, активно действовавшим в Грузии и вошедшим в осетинский фольклор не только как воин-герой, но и первопредок своего народа. Все эти вопросы рассматривались нами в монографии «Реком, Нузал и Царазонта». Кажется несомненным, что внедрение воинского титула «Ос-Багатар» свидетельствует не только об общественном пиетете перед социальными функциями воина — защитника народа, но и о формировании дружинного культа Алании, что отражало специфику военно-дружинного быта той эпохи. Кстати, идеи-этого быта и его красочные сцены пронизывают героический нартский эпос осетин. Мы кратко коснулись трех основных языческих культов: культа огня и солнца, культа мертвых предков, культа бога войны и конных воинов. Кроме того, по В. И. Абаеву, важное место должна была занимать мирная богиня домашнего очага, возможно, называвшаяся «афшин» — хозяйка и в христианский период трансформировавшаяся в «Мады Майрам» (6, с. 11). Этнографическая ретроспектива, с учетом развитого культа очага у осетин (63, с. 166—176), позволяет нам согласиться с доводами В. И. Абаева. Единственной археологической реалией этого культа является сцена на верхней плите задней стены «царского» дольменообразного склепа р. Кри­вой, где изображен висящий на надочажной цепи котел (64, с. 108, рис. 41, 1). Вряд ли эта сцена с двумя человеческими фигурами вокруг котла имеет чисто бытовой характер. Нам осталось коснуться некоторых других языческих верований и пред­ставлений алан. Г. Е. Афанасьев в своей статье довольно подробно рассмот­рел те предметы из аланского могильника «Мокрая Балка», которые позволяют реконструировать элементы тотемизма. В качестве вероятных аланских тотемов указываются лиса, олень, змея, лошадь, птицы (40, с. 126—129). Все эти предметы, сделанные как мелкообъемная скульптура из бронзы, в то же время выполняли магические функции амулетов-обере­гов. «Особо развивается магия для охраны от опасностей. Если возможно магическое воздействие, то возможно и тем же путем достигается противо­действие. Отсюда приносящие удачу или охраняющие амулеты, талисманы и пр.»,—пишет М. О. Косвен (65, с. 144—145). О некоторых амулетах уже говорилось выше; в качестве талисманов нередко употреблялись бусы, особенно сердоликовые, агатовые, рубиновые, гагатовые, бисер (66, с. 19—22; 67, с. 199—201; 68, с. 270—274). Несомненно, функции амуле­тов-оберегов выполняли бронзовые мужские фигурки с характерным для ритуального танца положением рук и ног и выраженными фаллическими чертами (что свидетельствует о том, что танцующий был нагим, хотя не­которые, более тщательно исполненные фигурки на голове имеют кони­ческой формы шлем). Такие антропоморфные амулеты появляются в гун­нскую эпоху, бытуют не только на Северном Кавказе (69, табл. XIII, 6, с. 244), но также в Крыму (70, с. 253—257) и Северном Причерноморье (71, с. 95—96). Иногда мужские фигурки в той же позе вписываются в со­лярный круг — символ солнца. В аланском могильнике VI—IX вв. Камунта эти мужские фигурки встречаем уже на кожаных амулетах-ладанках — здесь они вышиты (69, с. 316). Возможно, их поздней модификацией сле­дует считать мужские фигурки в сходной позе ритуального танца, обрамлен­ные в рамку и происходящие из Рутхи и Змейской в Северной Осетии и Колосовки в Краснодарском крае (69, табл. CIV; табл. СХХХ, 8; 73, с. 152, рис. 10). Можно предположить, что эти мужские фигурки изображают языческих жрецов и связаны с очень архаичным фаллическим культом плодородия, корнями своими уходящими в недра кобанской культуры (69, с. 144, рис. 124, с. 148, рис. 127, 128, табл. XX, 1; табл. XXI, 8). Были ли жрецы у алан? Безусловно, были жрецы у скифов, гадавшие и прорицавшие при помощи связки прутьев (74, с. 41—50). Об аланских жрецах сообщает в IV в. Аммиан Марцеллин: «О будущем они гадают странным образом: собирают прямые ивовые прутья, в определенное время' раскладывают их с какими-то тайными наговорами и таким образом ясно узнают, что им пред­вещается» (55, с. 305). Совпадение способов гадания поразительное, сви­детельствующее о преемственности традиций. Конечно, функции аланских жрецов были многообразны и не сводились к гаданию на ивовых прутьях; антропоморфные «жреческие» амулеты приоткрывают нам еще один язы­ческий обряд, связанный с фаллическим культом плодородия. Здесь мы вновь сталкиваемся с поразительной устойчивостью древних культурных традиций в этнографической действительности осетин. А. А. Миллером опубликованы деревянные жертвенные подвески из осетин­ских дзуаров, в которых он видел воспроизведение жертвенного живот­ного (75, с. 90, рис. 6, 2). Но возможна и другая интерпретация: это сильно видоизменившиеся и стилизованные антропоморфные фигурки, восходя­щие к раннесредневековым антропоморфным амулетам с изображением мужских (жреческих) фигур — общее сходство поразительное. В таком случае деревянные подвески из позднейших осетинских дзуаров могут быть дериватами аланских металлических амулетов. Чрезвычайно интересны магические ожерелья и пояса. На Северном Кавказе их сейчас известно два: из Харачоевского могильника VII—VIII вв. в горной Чечне (ожерелье с набором разнообразных амулетов; 76, с. 81, рис. 3, 2) и из скальных катакомб примерно того же времени близ с. Хасаут, в восточной части Карачаево-Черкесии. Последняя находка, обнаруженная на территории Алании и хранящаяся в Государственном Историческом музеев Москве,— она бегло описана А. П. Руничем (77, с. 174, рис. 6, 28— 33) и Т. М. Минаевой (78, с. 103), в настоящее время раскомплектована, внешне представляя случайный набор вещей. О подлинном ее облике пред­ставление Дают описание и рисунки А. В. Рунича — альпиниста и краеве­да — хранящиеся у автора этих строк. Хасаутская находка представляла два тонких связанных ремешка, к которым такими же ремешками привязаны: недалеко от узелка — изъеден­ный рог какого-то животного, далее на витом ремешке треугольных очерта­ний кусок кожи и ниже — его бронзовая подвеска — «гантель», далее узел ремешков, на конце одного из них — след бронзы (предмета нет), на конце второго витого ремешка подвешена бронзовая объемная фигурка лошади, далее на кожаной «нитке» висит стеклянная коричневая с белыми полоска­ми буса, далее следует подвешенный к широкому ремешку кожаный ме­шочек и в заключение — туалетная кисточка из щетины с матерчатой ручкой. Внутри кожаного мешочка находились: три вырезанных из дерева конусообразных предмета с пятью гранями, по граням двух из них вырезаны вертикальные бороздки, на «дне» вырезан крест, затертый белым вещест­вом, а также корни (или стебли?) какого-то растения. Культово-магический характер пояса вероятен, но расшифровка зна­чения каждого элемента трудна и требует специального исследования. Бесспорными амулетами представляются фигурка лошади и коричневая с полосками буса, возможно — «гантель». Очень интересны загадочные деревянные предметы из мешочка; резьбой и, в частности, фигурой креста они напоминают жертвенные деревянные предметы из осетинских дзуа­ров (75, рис. 4, 6, 7; 79, с. 132—141). Обратим также внимание на кисточку. Сходные туалетные кисточки в аланских могильниках встречены неодно­кратно; иногда щетина истлевает и сохраняются только металлические ручки. Кисточки обычно сопутствуют женским захоронениям, употребля­лись они для нанесения румян и белил и т. п. в «косметических» целях (в ка­такомбе № 36 Змейского могильника нами найдены лежавшие в деревянной шкатулке румяна, изготовленные из красной охры; 80, с. 14). Хасаутская кисточка найдена в условиях необычных, в окружении магических атрибу­тов, и вряд ли можно считать ее утилитарным бытовым предметом. Скорее всего она могла употребляться жрецом — обладателем «волшебного» пояса — для раскрашивания лица перед ритуальным действием. Вполне возможно, что остатками магического амулета, носимого на поясе (как в Хасауте) или в матерчатой ладанке, является находка М. Н. Лож­кина в пещерном погребении 3 балки Балабанка в верховьях р. Уруп. В состав этого амулета входят три палочки (лещина) и две мелкие косточки (птицы — ? —не определены.— В. К.), нанизанные на шнурок (81, с. 41, рис. 13, 4). В этих же погребениях встречались амулеты из просверленных зубов животных (81, с. 39, рис. 9, 6), аналогии чему в аланских памятниках многочисленны. Итак, несмотря на известную гипотетичность сказанного выше, мы можем предполагать существование у алан языческих жрецов. Каким же было их общественное положение, выделялись ли они в самостоятельную социальную прослойку или исполняли свои обязанности на «обществен­ных началах» — сказать трудно, источников нет. Чисто ретроспективно мы склонны думать, что выделение аланского жречества в социальную прослойку произошло — это весьма вероятно уже с учетом того, что у скифов жречество было обособлено (74, с. 170). Как показал С. А. Токарев, вы­деление жречества в особое сословие происходит в эпоху разложения перво­бытнообщинных отношений (82, с. 35), что согласуется с уровнем общест­венного развития Алании, переживавшей период распада родового строя и перехода к классовому обществу. Наличие жрецов предполагает наличие святилищ. Выявление их — в из­вестном смысле, удача, ибо они обычно располагались вне населенных пунктов, как и сейчас это можно видеть у осетин и других северокавказских народов. Однако некоторые святилища функционировали на территории городищ, и в таких случаях они легко обнаруживаются в ходе археологи­ческих раскопок. Выше мы говорили о святилищах огня и солнца на Алхан-Калинском городище и Юцком поселении, а также вероятном грандиоз­ном храме огня и солнца на Нижне-Архызском городище (У. Ю. Эльканов видит в нем астрономический календарь; 83, с. 142—150). Интересное языческое капище X—XI вв. открыто Т. М. Минаевой в 1962 г. на могиль­нике городища Гиляч в Карачаево-Черкесии. Это было небольшое каменное строение, плохо сохранившееся, в плане квадратное. В центре пола, выстланного плитками, стояло круглое каменное блюдо диаметром 0,75 м с невысокими бортами. В северо-западном углу на небольшом возвышении лежало краснолаковое блюдце и. железный наконечник стрелы, около возвышения на полу было пятно сажи и несколько бараньих костей — остат­ки жертвоприношения. Около стен и на самих стенах оказалось много (свыше 100) железных наконечников стрел, обломки стеклянных брасле­тов и сосудов, бусы, обломки разбитых глиняных горшков — также явные жертвоприношения (84, с. 223—226). Какому языческому божеству было посвящено это, очевидно, общинное святилище XI—XII вв.— не известно. По составу жертвоприношений оно несколько напоминает капище, виденное офицером русской армии Ф. Ф. Торнау в 1835 г. на перевале из ущелья Большого Зеленчука в Абхазию (85, с. 406). В скальных (или пещерных) захоронениях, отличающихся сухостью и хорошей изоляцией от воздействия неблагоприятных атмосферных процессов, создаются условия для сохранения предметов из дерева, кожи, тканей. Могильники «Мощевой Балки», Ильичевского городища в верховьях р. Уруп, Нижнего Архыза и Хасаута дали немало уникальных вещей. В их числе наше внимание привлекают характерные деревянные шкатулки типа современного школьного пенала — узкий и длинный ящичек, закрывавшийся выдвижной крышкой с ручкой. Наиболее ходовой материал для изготовления этих пеналов — тополь, реже липа и ольха. Крышки, иногда и боковые стенки покрывались резным геометрическим орнаментом (таковы, например, крышки из Нижнего Архыза; одна из них опубликована, 86, с. 91—92, рис. 27, 15). Назначение этих шкатулок-пеналов раскрывается этнографическими параллелями из недавнего быта осетин: совершенно такие же резные деревянные пеналы были вместилищем специального духа «хозяина места» (напоминающего домового) Бынатыхицау. В шкатулку клали вату и красные нитки, чтобы духу было тепло и уютно (87, с. 39—40). Подобные пеналы были также вместилищем Тутыра (87, с. 50; 88, с. 348).— бога и покровителя волков; В. И. Абаев полагает, что в дохристианской религии алан было соответствующее божество (6, с. 12). Как видно, здесь мы сталкиваемся с семейно-родовым культом. Благодаря тем же счастливым обстоятельствам — сохранению дерева в пещерных погребениях — недавно стал известен своеобразный культ таволги — многолетнего кустарника, распространенного на территории СССР. Материальные следы этого культа в виде трех подвесок происходят из могильника VIII—XI вв. «Мощевая Балка»; ксилотомическое исследо­вание выполнено А. И. Семеновым (89, с. 57—59). Им же приведены этнографические параллели, убедительно раскрывающие именно культовое назначение таволги как оберега. В этой связи нельзя не отметить также культ деревьев, в частности орешника, прослеженный А. А. Иерусалим­ской по материалам «Мощевой Балки» (90, с. 56): орехи сопровождали некоторые погребения. Заметим, что задолго до «Мощевой Балки» обычай употребления лесных орехов в могилах был прослежен Е. Г. Пчелиной в Архонском катакомбном могильнике VII—IX вв.: так, в катакомбе № 5 орехами было обсыпано деревянное седло, в катакомбе № 7 орехи были на­сыпаны в глиняный сосуд, а в катакомбе № 11 — в деревянный (91). А. А. Ие­русалимская справедливо связывает эти «древесные» культы с апотропеической магией. Культы таволги и орешника напоминают нам о загадочном дереве Аза, фигурирующем в осетинском нартском эпосе и обладающем чудесны­ми свойствами. В сказании «Сослан в Стране Мертвых» говорится, что дерево Аза — «дерево из Страны Мертвых и только властелин Страны Мертвых Барастыр» может дать листья этого дерева Сослану (92, с. 141 —142). Любопытно, что название «аза» не является осетинским: это заимствование из арабского, где оно означает «поминки». Тем самым подчеркивается именно культовый характер представлений, связанных с этим, вероятно, вполне реальным деревом, и более того — его причастность к культу мерт­вых. <a href="http://iratta.com/2007/06/21/13._alanskoe_jazychestvo._vtoraja_chast.html" >ЧИТАТЬ ВТОРУЮ ЧАСТЬ</a> Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/06/19/12._kultury_i_byt._vtoraja_chast.html Материальная культура алан следующего — позднеаланского периода X — начала XIII в. генетически связана с культурой предшествующего периода и продолжает ее традиции. Основа ее остается местной и само­бытной' при сохранении живых связей и контактов с соседними, а порой и отдаленными культурами. В то же время продолжается процесс интеграции с древней культурой горно-кавказских племен, происходит нивели­рование культур, и аланская культура приобретает все большее количество кавказских черт. История Алан 00mN1ck Tue, 19 Jun 2007 15:01:06 +0400 Глава XII КУЛЬТУРА И БЫТ вторая часть Материальная культура алан следующего — позднеаланского периода X — начала XIII в. генетически связана с культурой предшествующего периода и продолжает ее традиции. Основа ее остается местной и само­бытной' при сохранении живых связей и контактов с соседними, а порой и отдаленными культурами. В то же время продолжается процесс интеграции с древней культурой горно-кавказских племен, происходит нивели­рование культур, и аланская культура приобретает все большее количество кавказских черт. Надо полагать, этот процесс был тесно связан с глубин­ными процессами этнической ассимиляции и сложения в центральной части Кавказа сильно смешанного населения, положившего начало ряду совре­менных народов, и в первую очередь осетин. Как уже говорилось выше, культурная интеграция началась с появлением алан на Кавказе, продол­жалась все последующее время и в X—XII вв. достигла наибольшей глу­бины, о чем свидетельствует брахикранизация черепных показателей (на­пример, в катакомбах Змейской). С другой стороны, о том же, видимо, свидетельствует уменьшение количества традиционных для алан катакомбных могильников в X—XII вв. Судя по существующим данным, апогей катакомбных могильников прихо­дится на VI—IX вв.; после IX в. число их резко сокращается. В настоящее время нам известны аланские катакомбные могильники X—XII вв. в Мартан-чу (Чечено-Ингушетия, поздняя часть могильника), Змейской (Север­ная Осетия), Рим-гора и мебельная фабрика № 1 у Кисловодска. Это крупные объекты, давшие богатые комплексы, но, как видим, они немного­численны. Однако сокращение числа катакомбных могильников не озна­чает столь заметного сокращения аланского населения, для подобных выводов у нас нет никаких оснований. Письменные источники свидетельствуют об обратном: так, Масуди (X в.) говорит о 30-тысячном аланском войске и рисует перед нами картину густого оседло-земледельческого населения Алании (71, с. 205), в достоверности чего не возникает особых сомнений. Причину этого кажущегося противоречия следует видеть, ко­нечно, не в резких демографических изменениях, а в указанных выше процессах культурной интеграции и этнической ассимиляции. Интенсив­ность их в позднеаланский период такова, что происходит переход части аланского населения к традиционно местному, кавказскому, погребальному обряду в каменных ящиках и склепах, а количество традиционно аланских катакомб заметно уменьшается. В качестве возможного примера подобной трансформации назовем склеповый могильник X—XII вв. на горе Дардон в Карачаевске и Нижне-Архызские могильники X—XII вв. в ущелье Боль­шого Зеленчука. Они принадлежат сильно смешанному аланскому населе­нию верховьев Кубани — Западной Алании. Долгое время после авторитетных исследований Е. И. Крупнова счи­талось, что позднеаланская культура X—XII вв. беднеет и «затухает» (72, с. 42). Последующие археологические исследования опровергли подоб­ные представления. Здесь прежде всего следует сказать о замечательном катакомбном могильнике X—XII вв. у станицы Змейской, исследованном С. С. Куссаевой и автором этих строк в 1953—1959 гг. (73, 74, 69). Нами вскрыто 88 катакомб, давших около 300 комплексов захороне­ний. Таким образом, материал из Змейской массовый и вполне доста­точный для обоснованных суждений. Ограничимся краткой характеристикой культуры, открытой в змейских катакомбах. Мужские захоронения четко подразделяются на захоронения конных дружинников и захоронения рядовых общинников. Погребения дружин­ников обозначены саблями и (но не всегда) предметами конского убора. Всего нами найдено 26 сабель уже упоминавшегося «хазарского» типа, возникшего в предшествующий период. Сабли длинные (до 1 м), однолезвийные, слабо изогнутые, рукояти изогнуты в сторону лезвия. Металлографический анализ такой сабли из Нижне-Архызского горо­дища X—XII вв. показал ее слож­ную структуру из комбинации твер­дой, закаленной стали (лезвие) с пластичным железом (полоса; 76, с. 212—216). Следует полагать, что и змейские сабли изготовлены по той же технологической схеме. Археологический материал указы­вает на имущественную дифферен­циацию (надо полагать, и на со­циальную неоднородность) внутри дружины — на фоне вполне «рядо­вых» дружинных погребений резко выделяется несколько захоронений очень богатых, с многообразным и пышным инвентарем (катакомбы № 3, 9, 14, 15, 36). Хорошим индикатором социального статуса погребенных являются сабли. Очень эффектна сабля из катакомбы № 9: убранство ножен и рукояти выполнено из серебра с чеканным орнаментом с применением черни. Для орнамента характерна спиральная плетенка. Но особенно роскошная сабля была найдена в катакомбе № 14. Пере­крестье, две обкладки ножен с петлями и наконечник ножен сделаны из позоло­ченного серебра, с лицевой стороны сплошь покрытого рельефным штампо­ванным (может быть, точнее тисненым) орнаментом. В перекрестье вставлен камень вишневого цвета — рубин или альмандин, выше в рукояти сохранилось гнездо для второго камня. В сложном орнаменте преобладают элементы пле­тенки, сочетающиеся с растительными мотивами — переплетающимися стеб­лям», остролистны ми цветами и пальметками. Сабля из катакомбы № 14 при­надлежит к лучшим образцам раннесредневекового оружия Восточной Европы, но вопрос о месте производства ее пока остается открытым. Катакомба № 14 принадлежала семье местного феодального князя. Об этом говорит и остальной погребальный инвентарь: плоский деревян­ный колчан — горит, обтянутый кожей и украшенный орнаментом в виде звезды с отходящими от нее стеблями, деревянное составное седло с золочеными накладными пластинками, украшенными изображениями жи­вотных и птиц (весьма своеобразные и отдаленные реминисценции «зве­риного» стиля), фрагменты кожаной попоны, расшитой крученой серебря­ной нитью (на одном фрагменте вышит сложный геометрический, с включе­нием плетенки, орнамент, на другом — два павлина (?), сидящих у «древа жизни» и клюющих плоды; 74, рис.9—10), конская сбруя из сыромятной кожи, отделанная множеством золоченых бляшек, уникальный и единственный в своем роде начельник, изображающий женщину, держащую в протянутых руках чашу с питьем; ворот платья и край голов­ного убора покрыты орнаментом, к вороту подвешена большая лунница. По поводу этого шедевра средневековой торевтики писатель Олжас Сулейменов высказы­вает мнение, что он «может обернуться для истории алан близким знакомством с культом богини воскрешения с солнеч­ной чашей» (77, с. 278), но подлинное значение женской фигурки из катакомбы № 14 еще не раскрыто. Кроме перечисленных вещей в этом погребении найдена кожаная треугольная сумочка с вышитым серебряной круче­ной нитью изображением полиморфного и птицеголового животного, близко напо­минающего образ иранского Сэнмурва (78); этот предмет также уникален; около седла оказался обрывок тонкой шелковой ткани с вышитой золотой нитью араб­ской куфической надписью: «Во имя Аллаха всемилостивого Благодать...» К кому относится это пожелание благодати — неизвестно, имя не уцелело. С феодальным владетелем — князем были погребены его жена и сын. Жену сопровождал набор золоченых туалетных принадлежностей (копоушка, ногтечистки, флакончик для благовоний с крышечкой), кня­жич лежал в окружении конского снаряжения и обычного оружия — сабли, копья, колчана со стрелами, лук. Видимо, он не успел отличиться в сражениях и входил в состав княжеской дружины. Наконец, нельзя не сказать и о драгоценных тканях из погребения аланского феодала. Его скелет был покрыт коричневой тканью от плеч до стоп; весьма вероятно, что первоначально ткань была красной. Ее украша­ло настоящее «узорочье» — аппликации из золоченой кожи, образующие сложный орнамент, особенно на груди и плечах. Нетрудно представить себе это красно-пурпурное платье типа длинного плаща, покрытое золо­тым блистающим узором! В этой связи невольно вспоминаются пурпурные одежды и обувь византийских императоров, служившие инсигнией цар­ской власти. Византийское происхождение змейского «узорочья» вполне возможно, и в таком случае мы имели бы редчайшее и документально достоверное свидетельство тех политических и культурных связей между Константинополем и Аланией, о которых неоднократно сообщают древние авторы. Возможно и иное — византийские ткани из Змейской были по­истине царским подарком князю алан, владевшему землями близ знаме­нитого Дарьяльского прохода. Здесь уместно напомнить уже приводивший­ся рассказ Михаила Пселла о связи императора Константина IX Мономаха с юной аланской заложницей, находившейся в Константинополе, и о том, что благодаря этой связи «впервые тогда аланская земля наводнилась богатствами из нашего Рима», которые вывозились на кораблях (79, с. 116—117). Кстати, время описываемых Пселлом событий и время, захоронений в катакомбе №14 близко совпадают. Менее богатые, также украшенные золочеными аппликациями ткани и были обнаружены и в катакомбе № 15. Здесь же был найден хорошо сохранившийся головной убор из золоченой кожи, на фоне которой сере­бряным бисером вышита орнаментальная плетенка. Верх головного убора венчало навершие из золоченой бронзы с четырьмя золочеными бубен­чиками (69, табл. XIV, 5). Наконец отметим, что в катакомбе. № 7 уда­лось найти лоскут такой же материи с остатком золоченой аппликации. Одежды он не составлял и, видимо, был лишь декоративной нашивкой на верхнее платье подобно тому, как это делалось в «Мощевой Балке». Аланская одежда X—XII вв. рассмотрена в специальной статье Т.Д. Равдоникас (80, с. 198—208). Место основного источника в ней занимают остатки одежды из Змейского могильника, на основании кото­рых автор выделяет нижние рубахи, жилеты, кафтаны и халаты. Обувь — кожаные ноговицы, головные уборы нескольких видов, в том числе шлемовидные и конусообразные типа колпаков (подобные войлочные шапки «наподобие конуса современного кавказского башлыка» были отмечены Е. Г. Пчелиной в катакомбе № 5 Архонского могильника). Некоторые платья имели подкладку. Основой мужской верхней одежды был кафтан с отрезной талией и складчатым подолом, удобный для верховой езды (80, с. 203). Т. Д. Равдоникас делает вывод о том, что аланская мужская и женская одежда была одинаковой (что опровергнуто А. А. Иерусалим­ской), носила отпечаток иранского и византийского влияния и была под­вержена социальным различиям — низшие слои общества носили наци­ональные формы одежды из домотканых материалов, тогда как феодаль­ная знать употребляла платье из дорогих материалов и покроя, нахо­дившегося под византийским влиянием (катакомба № 14 Змейского могильника; 80, с. 206, 208). В целом, судя по всему, аланская одежда X—XII вв. продолжала тра диции предшествующего периода, на чем мы останавливались выше. К этому добавим весьма интересный комплекс одежды, обнаруженный А. Н. Дьячковым-Тарасовым в 1927 г. в пещере с «очень древними погре­бениями, характера во многом аналогичного погребениям в окрестностях Сентййского храма и в Хумаре» (т. е. X—XII вв.— В. К.) в ущелье р. Амхаты, левого притока р. Теберды. А. Н. Дьячков-Тарасов свидетельству­ет: «Найдена замечательно хорошо сохранившаяся одежда из волокон конопли — рубахи, штаны, замшевая обувь с длинным носком, остатки шуб, сукна...» (81, с. 83). К сожалению, этот уникальный материал ос­тался неопубликованным, а его дальнейшая судьба нам не известна. Выразительные археологические материалы, демонстрирующие куль­туру Алании X—XII вв., происходят из катакомб Рим-горы близ Кисло­водска. Материальная культура Рим-горы очень близка культуре Змейской, но имеет свои локальные особенности и окрашена византийскими импортами, оседавшими здесь благодаря местоположению городища Рим-гора на трассе крупного торгового пути (82, с. 154—155). Катакомбные могиль­ники Рим-горы изучались А. П. Руничем; материальная культура пред­ставлена, как и в Змейской, керамикой высокого качества и сработанной на гончарном круге, но в сравнении со Змейской малочисленной и более бед­ной по ассортименту (в частности, на Рим-горе нет стройных лощеных кув­шинов с носиком-сливом, характерным для Змейской). Зато чаще встречается деревянная посуда — резная и точеная на станке (одно такое блюдо было рас­крашено красками, по-видимому, ма­сляными (83, рис. 21, 8). Интерес­нейшая находка — трехногий деревян­ный столик круглой формы (84), рис. 6, 1), представляющий прообраз позднейшего осетинского столика — «фынга». Вооружение, — железные, слабо изогнутые сабли типа змейских, секиры на длинных ручках, луки и стрелы, ножи, плоский колчан. — го­рит (84, рис. 7, 23); предметы конского снаряжения — седла, стремена уже знакомых нам видов. Как видим, по вооружению аланы окрестностей Ки­словодска ничем не отличались от алан Змейской. Много совпадений и в женском инвентаре: одинаковые стеклянные цветные браслеты, брон­зовые перстни, каменные и стеклянные бусы, туалетные шкатулки из дерева и туалетные наборы (копоушки, ногтечистки, ложечки), бляшки. Специфическим украшением! Рим-горы должны быть при­знаны крестообразной формы серьги, распространенные в X—XII вв. в верховьях Кубани и характерные только для этого района (84, рис. 8, 3); в Змейской их нет совершенно и здесь наиболее употребительными были проволочные височные кольца. В орнаменте и здесь преобладает пле­тенка — мотив, в средневековье распространенный на огромной территории вплоть до Африки, встречается и шитье крученой серебряной нитью. Мно­го штампованных пуговиц-бубенчиков, одинаковых со змейскими. Специально отметим открытое в катакомбе № 48 погребальное по­крывало, накрывавшее женский костяк и описанное Н. Н. Михайловым: «Сверху — шерстяное покрывало ручной художественной работы. Отчетливо видны орнаменты, рисунок из квадратов, треугольников, кругов бордового и серого цветов. Все это разукрашено мережкой. Края покрывала обшиты бронзовыми бляшками четырехугольной формы в виде листов клевера» (85). Этот уникальный предмет не сохранился. Не менее уникальной была явно привозная (византийская?) мраморная овальная вазочка с боковыми ручками и отломленной нижней частью — дар инженера Трубецкого Кавказскому музею (86, с. 160). Вазочка не со­хранилась, фотография ее имелась в архиве Н. М. Егорова, но после его кончины она исчезла вместе с другими материалами. Происходит с Рим-горы. Наконец, говоря о женском погребальном инвентаре, нельзя не от­метить еще одну интересную деталь: в другом катакомбном могильнике X—XII вв.— у мебельной фабрики № 1 г.Кисловодска — найдены, пожа­луй, древнейшие на Северном Кавказе швейные иглы с ушком, отлича­ющиеся от современных только более крупными размерами и сделанные из бронзы (хранятся в Пятигорском музее). Чрезвычайно интересен катакомбный могильник Мартан-чу в Чечено-Ингушетии, исследованный недавно В. Б. Виноградовым, X. М. Мама­евым и В. А. Петренко. Расположенный сравнительно недалеко от круп­ного Алханкалинского городища, он мог быть (по В. Б. Виноградову) некрополем этого городища (87, с. 47). К сожалению, материалы из Мартан-чу еще полностью научно не опубликованы, и мы можем сказать о них весьма не много. Судя по всему, могильник крупный и долговремен­ный, время его функционирования исследователи определяют как VIII— XI вв. (88, с. 63—67; 89, с. 62—86). По богатству и разнообразию ин­вентаря и здесь на первом месте погребения феодально-дружинной зна­ти. О прекрасной сабле из Мартан-чу мы уже говорили; богатые поясные наборы с орнаментированными бляшками, железные боевые топоры-се­киры, ножи, металлические зеркала, туалетные наборы, перстни с встав­ками, браслеты (в том числе стеклянные), украшения головных уборов, бусы, стеклянная и глиняная посуда — таков неполный ассортимент погре­бального инвентаря, демонстрирующего высокий уровень местной культуры. Специальный интерес представляют некоторые расписные глиняные кувшины из Мартан-чу. Один из них, опубликованный В. Б. Виногра­довым, был покрыт орнаментом из цветной глазури (87, фото). Кувшин уникален. В. Б. Виноградов уверенно считает его византийским, но такая атрибуция нам кажется преждевременной. По своим формам и пропор­циям кувшин идентичен кувшинам X—XII вв. из катакомб Змейской, где их множество. В Змейской известны и кувшины с боковыми «ушками» на венчике, подобными «ушкам» кувшина из Мартан-чу. Вероятно, кув­шин — дело рук местного аланского гончара, работавшего в духе усто­явшихся традиций. Но характер орнамента и техника цветной глазури действительно необычны для аланской керамики и представляются чуже­родными. Возможно предположение о том, что сосуд вышел из местной гончарной мастерской, в которой работал заезжий мастер по росписи глазурью. Он и придал необычный вид некоторым сосудам из Мартан-чу. Может быть, он действительно был мастером византийским, но уверен­ности в этом нет. Такова материальная культура алан, описанная нами схематично и неполно (обстоятельное рассмотрение этого вопроса может быть предме­том специальной монографии). Уровень ее вполне соответствует приво­дившейся характеристике Шапуха Багратуни. Но мы не должны забывать известного положения В. И. Ленина о двух культурах в любой националь­ной культуре — народной демократической культуре и культуре господствующего класса (90, с. 120—121), в данном случае феодального. Феода­лы были потребителями лучших достижений материальной культуры, весьма рельефно представленных во многих аланских могильниках, а уровень культуры феодального класса — это не уровень культуры на­родных масс, демонстрируемый в сотнях «рядовых» погребений, гораздо более бедных. В X—XII вв. в связи с христианизацией в Аланию широко проникает христианская культура. Ее очагами были Византия, Абхазия и Грузия. Основное влияние „христианской культуры шло через территорию Аб­хазии из Византии. На прилегающей к Абхазии территории Западной Алании в X в. сооружаются монументальные трехапсидные храмы кресто-вокупольной композиции на Зеленчуке и Щране, строится одноапсидный крестообразный в плане Сентинский храм в ущелье р. Теберды (91). Храмы Западной Алании — наиболее ранние памятники культовой ар­хитектуры в РСФСР и наиболее крупные и значительные на Северном Кавказе; поражает их прочность — храмы стоят в целости тысячелетие! Воздвигавшие храмы зодчие были квалифицированными профессионала­ми, приехавшими в Аланию из восточновизантийских провинций и Трапезунда, но непосредственными исполнителями, надо полагать, являлись местные жители, умевшие хорошо обрабатывать камень. Верхнеку­банские храмы воплотили в себе многие достижения строительной культу­ры того времени: применение прекрасного вяжущего раствора с включе­нием в него клейких органических компонентов, черепица и кирпич-плинфа, наиболее ранние для Алании, оштукатуривание стен в интерьере, употребление оконного стекла и т. д. Опыт строительства крупных христи­анских храмов X в. оказал влияние на последующую гражданскую стро­ительную культуру западных алан: известковый раствор, штукатурка, черепица, оконное стекло начали употребляться и в сооружении жилых зданий XI—XII вв. (например, в Адиюх и Нижнем Архызе, хотя и в ограниченных масштабах). Христианские храмы и монастыри были средоточием культурных достижений и культурной жизни средневековья. Эти впечатляющие произведения архитектуры украшались в интерьере живописью и ше­деврами прикладного искусства, составлявшими церковный инвентарь, драгоценными камнями, обладали рукописными книгами богослужебного содержания, в них звучала церковная музыка. Все это, несомненно, было и в храмах Алании. От церковного инвентаря сохранились только жал­кие остатки — бронзовый «честной» крест с греческой надписью 1067 г. (92, с. 113—12В), осколки стеклянной посуды из северного Зеленчукского храма, фрагмент стенки резного костяного ларца византийской (видимо, константинопольской) работы (93, с. 82, рис. 63), костяная византийская икона из старых раскопок братьев Нарышкиных. Несколько лучше сохра­нились остатки былой фресковой живописи в Сентинском (94), северном и среднем Зеленчукском храмах (хотя они очень сильно пострадали). По со­держанию фрески церковно-канонические, иногда сопровождавшиеся греческими надписями, по технике исполнения — безусловно, профессиональ­ные, отличающиеся прекрасным рисунком (кистью по сырой штукатурке) и сдержанным, неярким колоритом с применением трех-четырех главных тонов. Расписывавшие верхнекубанские храмы художники также, скорее всего, были византийцами, но в росписях просматриваются и отдельные элементы восточного, может быть, местного происхождения, особенно в ор­наменте. К сожалению, фрески аланских храмов еще не стали объектом специального искусственного исследования, и наши знания о них ограничены. Христианская культура наложила свой отпечаток на культуру и быт алан, прежде всего западных. В аланских могилах начинают встречаться христианские кресты-тельники, энколпионы (95, с. 80—86), кресты высе­каются на стенах некоторых катакомб, на больших придорожных и надмо­гильных каменных плитах (96, с. 17), прибиваются к крышкам деревян­ных гробов (Рим-гора, 84, с. 206) и т. д. Подлинно уникальным памятником аланского искусства должен быть признан монументальный дольмено-образный склеп с реки Кривой (Зеленчукский район Карачаево-Черкес­ской АО) который служил «царским» мавзолеем (во всяком случае принадлежал представителю элиты феодального общества). Девять сос­тавляющих его стены песчаниковых плит сплошь покрыты рельефными изображениями, образующими сюжетные сцены из реальной жизни, но с включением мифических образов (например, чудовищный монстр с длинным хвостом и раскрытой пастью) и элементов христианской симво­лики (кресты; 56, рис.41—43). Сцены на стенах «царского» мавзолея — это сцены обычного для средневековья феодально-аристократического быта: возлияния и пирушки, танцы, охота, благочестивое поклонение кресту, боевые эпизоды, столкновения с какими-то фантастическими су­ществами и т. д. Не все они поддаются дешифровке, а подлинный смысл некоторых фигур и сюжетов еще не ясен. Идеологический синкретизм изображений дополняется синкретизмом стилистическим: если пять фигур собак выполнены в традициях древнего кобанского искусства (97, с. 321), то значительная часть других изображений имеет очевидное сходство с рельефными фигурами на штампованной керамике Закавказья XI—XIII вв. Случайно ли это сходство — сказать трудно; можно допус­тить предположение о том, что в исполнении рельефов «царского» мавзо­лея участвовал мастер, хорошо знакомый с графическим искусством Закавказья и работавший в его русле. С проникновением и распространением христианства и христианской культуры в Аланию связан важный вопрос о существовании письмен­ности у алан. Ясно, что для определения уровня культурного развития этот вопрос имеет принципиальное значение: письменность — основа цивилизации. Наиболее ранние сведения о письменности алан содержатся в сирийских источниках. Так в «Книге о народах и областях» Андроника (V—VI вв.) и в приписке к ней VIII—IX вв. в числе народов, имеющих письмо, наряду с греками, римлянами, армянами, грузинами, персами, арабами названы и аланы. В Другом сирийском источнике IX в. сообщается: «Есть пятнадцать языков, знающих письмо, шесть (языков) Иафета: греки, иверы, римляне, армяне, мидяне, аланы...» (98, с. 338—339). К со­жалению, эти сведения не имеют подтверждения в других древних ис­точниках; мы не знаем также, как выглядела письменность алан указан­ного времени, если она действительно существовала (и если сирийцы, как это бывало, не путали алан и албан.—В. К.) Настойчивые попытки выявить древнеаланскую письменность на основании археологических материалов Юго-Восточной Европы предпринимает Г. Ф. Турчанинов (99, с. 66—89), в частности, аланской он считает рунику салтово-маяцкой культуры (100) VIII.— IX вв. Но дешифровки Г. Ф. Турчанинова сомнительны и не приняты боль­шинством исследователей; поэтому оперировать этими материалами мы не можем. Единственный до сих пор реальный памятник алан­ской письменности — известная надпись на большой каменной плите, обнаруженной Д. М. Струковым в 1888 г. в верховьях Большого Зеленчука. Надпись выполнена греческими буквами, но не на греческом языке. Первое исследование и дешифровку Зеленчукской надписи выполнил В. Ф. Миллер, показавший ее аланское (древнеосетинское) происхождение (101, с. 110—118). Чтение В. Ф. Миллера принято в науке; в дальнейшем в него были внесены лишь некоторые уточнения (10, с. 260—270 и др.), а Г. Ф. Турчанинов попытался обосновать датировку надписи 941 г. (102, с. 81). В надписи перечисляются имена нескольких человек и четыре раза повторяется осетинское слово «фурт» — сын; первоначально плита лежала в ограде небольшого кладбища, где действительно было погре­бено несколько человек (103, с. 196). Оценивая значение этой находки, В. Ф. Миллер писал: «Четыре раза явственно читающееся осетинское слово и два употребительных у осетин личных имени несомненно свидетельствуют о том, что перед нами древняя осетинская надпись, представляющая попытку выразить греческими буквами осетинские слова. Мало того, интерес памятника повышается местом его нахож­дения и христианской эмблемой. Он найден в местности, где указываются развалины, и в недалеком расстоянии от обширных развалин древнего христианского города, который, судя по числу церквей, мог быть центром Аланской епархии (митрополии), упоминаемой визан­тийскими писателями» (101, с. 117 —118). В наше время версия В. Ф. Миллера блестяще подтвердилась: Нижне-Архызское городище X—-XII вв. в ущелье Боль­шого Зеленчука, которое имеет в виду В. Ф. Миллер, действительно было центром Аланской епархии (91, с. 196) и, следовательно, крупным культурным центром Алании. Здесь находился важнейший очаг византийско-христианской культуры, под непосредственным влиянием которого (Зеленчукская надпись найдена всего в 30 км от Нижнего Архыза) верхнекубанские аланы и предпринимают в XI в.— во время высокого подъема Алании — попытку создания своей письменности на греческой графи­ческой основе. Вряд ли Зеленчукская надпись была единственной. Можно думать, что остальные аланские надписи X—ХII вв. не дошли до нас или ждут своего открытия (103, рис.5—6). Их графическая основа должна быть греческой или близкой к ней, о чем свидетельствует и Зеленчукская надпись XI в. и Гильом Рубрук, писавший в середине XIII в. о том, что аланы имеют греческие письмена (104, с. 106). Однако за последние 30 лет развернулась дискуссия по поводу языка и этнической принадлежности Зеленчукской надписи. С ревизией чтения ее В. Ф. Миллером и В. И. Абаевым выступил А. Ж. Кафоев, предло­живший адыгский (кабардинский) вариант дешифровки текста (105, с. 8— 28), а за ним М. Кудаев, прочитавший надпись по-балкарски, т.е. на основе тюркских языков (106). Чтение М. Кудаева поддержал И. М. Мизиев (107, с. 113—116). Наконец, появилась статья Я. С. Вагапова, где был предложен еще один вариант чтения Зеленчукской надписи с позиций нахских языков (108, с. 100—117). Таким образом, один памятник пред­лагалось читать на основе иранских, адыгских, тюркских и нахских языков, принадлежащих к разным (!) языковым семьям. С научной точки зрения ситуация, безусловно, невероятная. Ясность в эти споры, достаточно удаленные от науки, внесла изданная в Вене монография американского ученого Л. Згусты: Зеленчукская над­пись выполнена на аланском-осетинском языке и датируется XI—XII вв. (109, с. 19). Зеленчукская надпись указывает, что «долину Архыза в эпоху создания надписи населяли осетины» (109, с. 60). Интерпретация и выводы Л. Згусты согласуются с этнокультурной ситуацией в верховьях Кубани X—XII вв. Нет никакого сомнения в том, что Аланская епархия пользовалась и собственно греческим письмом и имела переписку с Константинополем. Об этом говорит ряд фактов, но наиболее ярко — так называемое «Алан­ское послание» епископа Феодора, посланное в первой половине XIII в. константинопольскому патриарху Герману II. Следует обратить внимание на фигуру самого епископа Феодора, который, по мнению Ю. А. Кулаковского, был аланом. Если это так, то в лице епископа Феодора мы можем видеть представителя аланской феодальной знати, получившего (как и его отец, тоже священник) хорошее образование в Византии и прочно приоб­щившегося к византийской культуре. В восточной части Алании, где христианское влияние шло из Грузии, подобные связи могли быть с грузинским католикосатом, но мы о них ничего не знаем. Памятниками культурных связей с соседней Грузией и христианского влияния Грузии в XI в. служат развалины двух небольших зальных церквей грузинского происхождения в Зруге и Тли (110; 111), но, судя по всему, зона активного грузинского культурного влияния была незначительной и охватывала преимущественно горную часть Северной Осетии и Кабардино-Балкарии, прежде всего верховья р. Ардон. Бытовой уклад аланского населения в X—XII вв. во многом зависел как от локальных этнографических особенностей и традиций, так и от специфики естественно-географической среды. Он мало чем отличался от быта предшествующего периода. В западной части Алании и в горах преоблада­ли каменные жилые и хозяйственные постройки; в восточной части и на предгорных равнинах господствующим был турлучный (плетеный и обма­занный глиной) дом типа полуземлянки с открытым очагом и глинобит­ным полом. Видимо, о таких домах писал в X в. Мукаддаси, характеризо­вавший хазарский город Семендер: «Жилища семендерцев из дерева, переплетенного камышом, крыши у них остроконечные...» (112, с. 5). Жизнь в этих домах была скученной и неблагоустроенной, мебель — деревянная, освещение — от очага и лучины. Картина эта обычна для раннесредневекового быта не только Алании, но любой европейской страны. Антисанитария, лечение знахарями, масса суеверий и предрас­судков, опутывавших сознание, вредные обычаи — все это заметно отра­жалось на сравнительно невысокой продолжительности жизни. К этому добавим частые войны и межродовые распри, неурожаи и падежи скота, вызывавшие голод и болезни. Средняя продолжительность жизни поколе­ния в эпоху средневековья, по подсчетам В. П. Алексеева,— 40 лет, при­чем продолжительность жизни женщины была меньше, чем мужчин, что объясняется антисанитарными условиями быта (113, с. 17, 19). Примерно такое же положение было зафиксировано антропологом Т. С. Кондукторовой при исследовании черепов из Змейского катакомбного могильника: в большинстве случаев возраст погребенных взрослых не превышал 35— 40 лет; лишь некоторые мужчины достигали возраста 50 лет и, наверное, считались стариками, занимая соответствующее почетное положение в обществе. Но наиболее высокой была детская смертность. На 294 погре­бения Змейского могильника приходится 65 детских захоронений, что составляет более четверти от общего количества (причем не все детские костяки, вследствие очень плохой сохранности, удавалось опознать). Эти цифры ярко свидетельствуют о тяжелой жизни наших далеких предков, насыщенной не только внешними опасностями, но и повседневной борьбой за существование. Ни о какой идиллической картине прошлого «золотого века» Алании не может быть и речи! Страшным бедствием средневековья были эпидемии, косившие насе­ление целых стран. Так Никифор — константинопольский патриарх — со­общает об ужасной эпидемии, видимо, чумы, поразившей Византию и бушевавшей в 746 г. (114, с. 376). Вряд ли она не коснулась Северного Кавказа. «Эти явления — обычный фон тогдашней жизни»,— отмечает по этому поводу советский исследователь В. В. Самаркин (115, с. 71). Разумеется, эпидемия середины VIII в. не была единственной — о других мы просто не знаем. Нам остается также кратко остановиться на некоторых вопросах духовной культуры алан. Это прежде всего фольклор: различные легенды, предания, обрядовая и трудовая поэзия, эпос. О них мы можем судить по осетинскому фольклору, впитавшему в себя массу архаичного устнопоэтического материала, безусловно, уходящего в седую древность. Л. С. Толстова права: «Особенно долго фольклорная традиция живет в специфи­ческих условиях своеобразного этнографического заповедника, например, в горах Кавказа...» (116, с. 22). Законсервировавшись в горных ущельях, древние жанры фольклора обнаружили удивительную устойчивость во времени, просуществовав вплоть до XX в. Самым монументальным и популярным жанром древнего фольклора является нартский эпос. Мы не можем касаться здесь проблем нартского эпоса и нартоведения, так как это — особая и обширная тема, вокруг кото­рой уже сложилась целая научная литература, в том числе зарубежная. В наиболее развитом и архаичном виде он бытует у осетин, адыгов и абхазов. Национальные и более молодые варианты нартского эпоса сло­жились у тюркских (балкарцы, карачаевцы) и вайнахских народов (чечен­цы, ингуши). Элементы нартского эпоса проникли даже в Грузию (Рача) и Дагестан. Мы здесь ведем речь только об осетинском варианте нартского эпоса, ибо именно он имеет прямое отношение к духовной культуре аланского общества: осетинский нартский эпос генетически уходит в недра этого общества, и значительный этап его формирования приходится на I — начало II тыс. н. э. (117, с. 371; 118, с. 163; 119, с. 134—135; 120, с. 12). «Аланы были тем этносом, чья немалая роль в распространении нартского эпоса не вызывает сомнения»,— отмечает Л. С. Толстова (116, с. 25). В пользу алано-осетинского происхождения нартского эпоса одно­значно высказался и Ж. Дюмезиль (121, с. 161). Таким образом, нартский эпос, представляющий «памятник мирового значения» (122, с. 395), воплощает вершину духовной культуры средневековой Алании, по своим художественным и идейным качествам не уступающий знаменитым запад­ным и восточным эпосам. Культура, черты быта, общественные отноше­ния, специфика эпохи отразились в сказаниях о героях-нартах необычайно выпукло и ярко и могут быть предметом отдельной монографии. Эпос впитал в себя сведения о, казалось бы, даже незначительных деталях архаичного быта, но в действительности народная память отфильтровала все малозначительное, оставляя лишь социально-значимое. Таким соци­ально-значимым было, например, трехчастное деление нартского общества на три квартала (верхний, средний, нижний), три рода (воины Ахсартагката, жрецы Алагата, земледельцы и богатые скотоводы Бората), подтверждающее сакральное значение цифры 3 у алан: из трех слезинок Бога образовались три всеосетинских святилища — Реком, Мыкалгабыр и Таранжелос, а три жертвенных пирога на осетинских кувдах подают до сих пор. Говоря об отражении в фольклоре быта населения Алании, обратим внимание на вопрос, который еще не привлекал специалистов. Употребле­ние соли в пищу аланами не вызывает сомнений. Но где брали соли? Ни один письменный источник не отвечает на этот вопрос, хотя он важен. Ответ находим в преданиях: конечной целью некоторых набегов-балцев нартов был захват соли. Согласно В. Ф. Миллеру, возвращавшихся с солью приветствовали словами: «От соли иди здоровым» (123, с. 117). Соль добывали в местности Хариес, где были соляные копи. Судя по тексту, записанному в Стур Дигоре, местность Хариес находилась в Дигорском ущелье, а «ангел плоскости имел намерение похитить оттуда соль» (124", с. 242). Копи охранял сам Уастырджи с сыном, что подчеркива­ет большое значение соли в представлении создателей преданий. Интересно, что «ангел плоскости» обернулся собакой, пробежал в Хариес и похитил соль, а Уастырджи его преследовал. В глазах современного историка это означает, что за обладание месторождением соли велась борьба, что подтверждают и упоминавшиеся набеги-балцы. Нет сомнения, что соль ценилась очень высоко. Подводя краткие итоги вышеизложенному, мы должны отметить не­уклонный прогресс аланской культуры во второй половине I — начале II тыс. н. э., развивавшейся на самостоятельной основе и под четко обозна­ченным воздействием культурной интеграции с местным кавказским насе­лением. Уровень аланской материальной культуры был достаточно высо­ким для своего времени и вполне соответствовавшим уровню обществен­ного развития, о чем свидетельствует, например, попытка создания своей письменности в X в.— почти одновременно с созданием письменности в Хазарии и на Руси. Аланская культура находилась в постоянном обще­нии с культурой соседних кавказских народов; будучи на стыке Востока и Запада, она имела связи и с отдаленными культурами. Ложное представ­ление о замкнутости и культурной отсталости древних племен Северного Кавказа (125, с. 111 —113) должно быть решительно отвергнуто. Наш короткий очерк культурного развития алан лишний раз подтверждает сказанное. ЛИТЕРАТУРА 1. Бартольд В. В. Место Прикаспийских областей в истории мусульманского мира. Соч., т. II, ч. I, M., 1963. 2. Марцеллин Аммиан. Истории. Латышев В. В. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе. ВДИ, 1949, 3. 3. Удальцова З. В. Мировоззрение Аммиана Марцеллина. ВВ, т. XXVIII, 1968. 4. Шелов Д. Б. Некоторые вопросы этнической истории Приазовья II—III вв. н. э. по дан­ным танаисской ономастики. ВДИ, 1974, 1. 5. Кулаковский Ю. Керченская христианская катакомба 491 года. MAP № 6, Спб., 1891. 6. Кулаковский Ю. Две керченские катакомбы с фресками. MAP № 19, Спб., 1896. 7. Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа. МАК, вып. VIII, М., 1900. 8. Засецкая И. П. Полихромные изделия гуннского времени из погребений Нижнего Поволжья. АСГЭ, вып. 10, 1968. 9. Амброз А. К. Хронология раннесредневековых древностей Восточной Европы V—IX вв, Докт. дисс, рукопись. М., 1973. 10. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, I, М.-Л., 1949. 11. OAK за 1882—1888 гг. Спб., 1891. 12. Виноградов В. Б. Сарматы Северо-Восточного Кавказа. Грозный, 1963. 13. Нечаева Л. Г. Могильник Алхан-Кала и катакомбные погребения сарматского вре­мени на Северном Кавказе. Канд. дисс, рукопись. Архив ИА АН СССР, фонд 2, дело № 1338. 14. Мамаев X. М., Петренко В. А. Стеклянный сосуд из окрестностей Алхан-Калинского городища. СА, 1974, 2. 15. Мунчаев Р. М. Новые сарматские памятники Чечено-Ингушетии. СА, 1965, 2. 16. Абрамова М. П. Нижне-Джулатский могильник. Нальчик, 1972. 17. Абрамова М. П. Памятники горных районов Центрального Кавказа рубежа и первых веков нашей эры (по материалам Северной Осетии и Кабардино-Балкарии). В кн.: Архео­логические исследования на юге Восточной Европы. М., 1974. 18. OAK за 1901 г. Спб., 1903. 19. Веселовский Н. И. Курганы Кубанской области в период римского владычества на Северном Кавказе. Труды XII АС, т. I, M., 1905 20. Самосатский Лукиан. Токсарис или дружба. Латышев В. В. Известия..., ВДИ, 1948, 1. 21. OAK за 1902 г. Спб., 1904. 22. Скалой К. М. О культурных связях Восточного Прикаспия в позднесарматское время. АСГЭ, вып. 2, 1961. 23. Ростовцев М. И. Античная декоративная живопись на юге России. Спб., 1913. 24. Керефов Б. М. Чегемский курган-кладбище сарматского времени. В кн.: Археологи­ческие исследования на новостройках Кабардино-Балкарии, т. 2, Нальчик, «Эльбрус», 1985. 25. М арков Г. Е. Кочевники Азии. М., 1976. 26. Гайдукевич В. Ф. Боспорское царство. М.—Л., 1949. 27. Хазанов А. М. Очерки военного дела сарматов. М., 1971. 28. Altheim F. Attila und die Hunnen. Baden-Baden, 1951. 29. Кузнецов В. А. Зилгинское городище в Северной Осетии. В кн.: Новые материалы по археологии Центрального Кавказа. Орджоникидзе. 1986. 30. Аржанцева И. А., Деопик Д. В. Зилги — городище начала 1 тыс. н.э. на стыке степи и предгорий в Северной Осетии. В кн.: Ученые записки комиссии по изучению памятников цивилизаций древнего и средневекового Востока. М., «Наука», 1989. 30-а Аржанцева И. А., Деопик Д. В. Зилгинское городище в Северной Осетии. Ис­следования последних лет. В кн.: XVI Крупновские чтения по археологии Север­ного Кавказа (тезисы докладов). Ставрополь, 1990. 31. Абрамова М. П. Катакомбные погребения IV—V вв. н. э. из Северной Осетии. СА, 1975, 1. 32. Куссаева С. С. Археологические находки последних лет в Северной Осетии. ИСОНИИ. т. XIX. Орджоникидзе, 1957. 33. Амброз А. К. Хронология древностей Северного Кавказа V—VII вв. М., «Наука», 1989. 34. Минаева Т. М. Раскопки святилища и могильника возле городища Гиляч в 1965 г. В кн.: Древности эпохи великого переселения народов V—VIII вв. М., 1982. 35. Сорокина Н. П. О стеклянных сосудах с каплями синего стекла из Причерноморья. СА, 1971, 4. З6.Спицын А. Вещи с инкрустацией из керченских катакомб 1904 г. ИАК, вып. 17, Спб., 1905. 37. Амброз А. К. Дунайские элементы в раннесредневековой культуре Крыма (VI—VII вв.). КСИА, вып. ИЗ, 1968. 38. Батчаев В. М. Гуннский котел из селения Хабаз. СА, 1984, 1. 39. Чеченов И. М. Новые материалы и исследования по средневековой археологии Цент­рального Кавказа. В кн.: Археологические исследования на новостройках Кабарди­но-Балкарии, т. 3, Нальчик, «Эльбрус», 1987. 40. Кузнецов В. А. Предисловие к кн.: Археологические исследования на новострой­ках Кабардино-Балкарии, т. 3, Нальчик, «Эльбрус», 1987. 41. Кузнецов В. А. Погребения III в. из Кисловодска. СА, 1990, 2. 42. Werner I. Beitrage zur Archaologie des Attila — Reiches. Munchen, 1956. 43. Засецкая И. П. О роли гуннов в формировании культуры южно-русских степей конца IV—-V века нашей эры. АСГЭ, 18, 1977. 44. Засецкая И. П. Золотые украшения гуннской эпохи. Л., 1975. 45. Кызласов И. Л. О происхождении стремян. СА, 1973, 3. 46. АбрамоваМ. П. К вопросу о раннеаланских катакомбных погребениях Центрального Предкавказья. В кн.: Вопросы древней и средневековой археологии Восточной Европы. М., 1978. 47. Абаев В. И. Этногенез осетин по данным языка. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967. 48. Кузнецов В. А. Алаиекие племена Северного Кавказа. МИА СССР № 106, 1962. 49. Кузнецов В. А. Аланская культура Центрального Кавказа и ее локальные варианты в V—XIII вв. СА, 1973. 2. 50. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962. 51. Захаров А. А. Древности из Ассинского ущелья. ИИНИИ, т. IV, вып. 2. Орджоники­дзе, 1934. 52. Крупнов Е. И. Из итогов археологических работ. ИСОНИИ, т. IX, Орджоникидзе, 1940. 53. Мерперт Н. Я. Из истории оружия племен Восточной Европы в раннем средневековье. СА, XXIII, 1955. 54. Милованов Е., Иерусалимская А. Лук из Мощевой Балки. СГЭ, XLI, 1976. 55. Самоквасов Д. Я. Могилы русской земли. М., 1908. 56. Кузнецов В. А. Средневековые дольменообразные склепы Верхнего Прикубанья. КСИА, вып. 85, 1961. 57. Арриан Флавий. Диспозиция против аланов. Латышев В. В. Известия..., ВДИ, 1948, 1. 58. Бардавелидзе В. В. По этапам развития древнейших религиозных верований и обрядовое графическое искусство грузинских племен. Тбилиси, 1957. 59. Чочиев А. Р. Отголоски культа вождей и великих воинов у осетин. ИЮОНИИ, вып. XXIII, Тбилиси, 1978. 60. ИерусалимскаяА. А. Аланский мир на «шелковом пути». В кн.: Культура Востока. Древность и раннее средневековье. Л., 1978. 61. Jeroussalimskaja A. Le cafetan aux simourgs du tombeau de Mochtchevaja Balka (Caucase Septentrional). 'Studia Jranica', t. 7, fasc. 2, Leiden, 1978. 62. Рунич А. П. Скальные захоронения в окрестностях Кисловодска. СА, 1971, 2. 63. Ковалевская В. Б. Поясные наборы Евразии IV—IX вв. Пряжки. САИ, Е— 1—2. М„ 1979. 64. КузнецовВ. А., Рунич А. П. Погребение аланского дружинника IX в. СА, 1974, 3. 65. Иерусалимская А. А. Раннесредневековый костюм Северного Кавказа в системе других археологических источников. В кн.: XV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тезисы докладов. Махачкала, 1988. 66. Ковалевская В. Б. Классификация бус Северного Кавказа IV—V вв. СА, 1959, 3. 67. Ковалевская В. Б. Классификация бус Юго-Восточной Европы VI—IX вв. СА, 1961, 3. 68. Толстой И., Кондаков Н. Русские древности в памятниках искусства, вып. III, Спб., 1890. 69. Кузнецов В. А. Змейский катакомбный могильник (по раскопкам 1957 г.). МАДИСО, т. I. Орджоникидзе, 1961. 70. Jегоussа1imskaja Anna. A propos de l'influence sassanide sur l'Art des tribus Alains une trouvaille an Caucase du Nord. Archaeologia Jranica et Drientalis, II, Gent, 1989. 71. Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X—XI веков. М., 1963. 72. КрупновЕ. И. Археологические памятники верховьев р. Терека и бассейна р. Сунжи. ТГИМ, вып. XVII, М., 1948. 73. КуссаеваС. С. Аланский катакомбный могильник XI—XII вв. у станицы Змейской. МАДИСО, т.'1, Орджоникидзе, 1961. 74. Кузнецов В. А. К вопросу о позднеаланской культуре Северного Кавказа. СА, 1959, 2. 75. Кузнецов В. А. Исследования Змейского катакомбного могильника в 1958 г. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР J\g 114, 1963. 76. Кузнецове. А. К вопросу о производстве стали в Алании. В кн.: Кавказ и Восточная Европа в древности. М., «Наука», 1973. 77. Сулейменов Олжас. Аз и я. Книга благонамеренного читателя. Алма-Ата, 1975. 78. Тревер К. В. Сэнмурв-Паскудж. Собака-птица. Л., 1937. 79. Пселл Михаил. Хронография. Перев. Я. Н. Любарского. М., «Наука», 1978. 80. Равдоникас Т.Д. О некоторых типах аланской одежды X—XII вв. КЭС, V. М., «Наука», 1972. 81. Дьячков-Тарасов А. Н. Археологические разведки в Карачае в 1927 г. Бюлле­тень Северо-Кавказского' научно-исследовательского института, № 2—4, Ростов-Дон, 1927. 82. Дьячков-Тарасов А. Н. Неизвестный древний торговый путь из Хорезма в Визан­тию через Кавказ. «Новый Восток», кн. 28, 1930. 83. Кузнецов В. А. Алания в X—XIII вв. Орджоникидзе, 1971. 84. Рунич А. П. Катакомбы Рим-горы. СА, 1970, 2. 85. Михайлов Н, Н. Интересные находки. Газ. «Ставропольская правда» от 16 августа 1966 г. 86. Коллекции Кавказского музея, т. V. Тифлис, 1902. 87. Виноградов В. Некрополь столицы аланов? «Вокруг света», 1978, № 5. 88. Виноградов В. В., Мамаев X. М. Некоторые вопросы раннесредневековой исто­рии и культуры Чечено-Ингушетии. В кн.: Археология и вопросы этнической истории Северного Кавказа. Грозный, 1979. 89. Виноградов В. В., Мамаев X. М. Аланский могильник у сел. Мартан-чу в Чечне (материалы 1970—1976 гг.). В кн.: Вопросы археологии и этнографии Северной Осетии. Орджоникидзе, 1984. 90. Ленин В. И. ПСС, т. 24. 91. Кузнецов В. А. Зодчество феодальной Алании. Орджоникидзе, 1977. 92. Скржинская Е. Ч. Греческая надпись из средневековой Алании. ВВ, т. XXI, 1962. 93. Банк А. В. Прикладное искусство Византии IX—XII вв. М., «Наука», 1978. 94. Владимиров И. А. Древний христианский храм близ аула Сенты в Кубанской области. ИАК, вып. 4, Спб., 1902. 95. Кузнецов В. А. Энколпионы Северного Кавказа. В кн.: Славяне и Русь. Сб. статей в честь 60-летия академ. Б. А. Рыбакова. М., «Наука», 1968. 96. Лавров Л. И. Эпиграфические памятники Северного Кавказа, ч. I, M., «Наука», 1966. 97. Миллер А. А. Изображения собаки в древностях Кавказа. ИРАИМК, т. II, 1922. 98. Пигулевская Н. В. К вопросу о «письменных» народах древности. В кн.: Древний мир. Сб. статей, посвященных акад. В. В. Струве. М., 1962. 99. Турчанинов Г. Ф. Памятники письма и языка народов Кавказа и Восточной Евро­пы. Л., 1971. 100. Турчанинов Г. Ф. О языке надписей на камнях Маяцкого городища и флягах Ново­черкасского музея. С А, 1964, 1. 101. Миллер В. Ф. Древнеосетинский памятник из Кубанской области. МАК, вып. III, М., 1893. 102. Турчанинов Г. Ф. К датировке древнеосетинской Зеленчукской надписи. «Известия» АН СССР, отд. литературы и языка, т. VII, вып. 1, 1948. 103. Кузнецов В. А. Новые данные о Зеленчукской надписи X века. ИСОНИИ, т. XXVII. Орджоникидзе, 1968. 104. Рубрук Г и л ь о м. Путешествие в восточные страны. М., 1957. 105. Кафоев А. Ж. Адыгские памятники. Нальчик, 1963. 106. Кудаев М. Зеленчук джазыуну малкъар тилни мурдорунда окъуб кёрюу. Газ. «Ком-мунизмге джол», 1965, № 31 (6574) от 14 февраля (на балк. языке). 107. Мизиев И. М. Шаги к истокам этнической истории Центрального Кавказа. Нальчик, «Эльбрус», 1986. 108. ВагаповЯ. С. О языке Зеленчукской надписи. В кн.: Вопросы вайнахской лексики. Грозный, 1980. 109. Zgusta Ladislav. The old Ossetic Inscription from the River Zelencuk. Wien, 1987. 11О. Долидзе В. О. «Хозита-Маирам» —документ культурных связей Грузии с народами Северного Кавказа. «Сообщения» АН ГССР, т. XV, № 2, 1954. 111. Долидзе В. О. Архитектурный памятник Тли — новый документ культурных взаимо­отношений Грузии с Двалети. «Сообщения». АН ГССР, т. XXI, № б, 1958. 112. Ал-Мукаддаси. Лучшее из деяний для познания климатов. Перев. Н. А. Караулова. СМОМПК, вып. XXXVIII. Тифлис, 1908. 113. Алексеев В. П. Палеодемография СССР. СА, 1972, 1. 114. Никифора патриарха Константинопольского краткая история со времени после царст­вования Маврикия. Перев. Е. Э. Липшиц, ВВ, III, 1950. 115. Самаркин В. В. «Черная смерть» по данным современной зарубежной литературы. Вестник МГУ, серия IX, история, № 3, 1976. 116. Толстова Л. С. Исторические предания Южного Приаралья. М., «Наука», 1984. 117. Туганов М. С. Кто такие нарты? Известия ОНИИК, вып. I. Владикавказ, 1925. 118. Мелетинский Е. М. Происхождение героического эпоса. М., 1963. 119. Кузнецов В. А. Нартский эпос и некоторые вопросы истории осетинского народа. Орджоникидзе, «Ир», 1980. 120. А бае в В. И. Нартовский эпос осетин. В кн.: Нарты. Осетинский героический эпос, кн. 1. М„ 1990. 121. ДюмезильЖ. Осетинский эпос и мифология. М., 1976. 122. Пропп В. Я. Нарты. Эпос осетинского народа. Изд. АН СССР, 1957 (рец.). В кн.: Русский фольклор, III. M.—Л., 1958. 123. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. I, M., 1881. 124. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. II, М., 1882. 125. Миллер В. Ф. Терская область. Археологические экскурсии. МАК, вып. 1, М., 1888. <a href="http://iratta.com/2007/06/19/12._kultury_i_byt._pervaja_chast.html" >ЧИТАТЬ ПЕРВУЮ ЧАСТЬ</a> Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/06/19/12._kultury_i_byt._pervaja_chast.html Истоки аланской культуры, материальной и духовной, своими корня­ми уходят в предшествующую сарматскую культуру, осложненную в усло­виях Кавказа влиянием местного этнокультурного субстрата и внешними культурными импульсами. «Основным содержанием истории какой-нибудь страны является степень ее участия в мировом культурном общении»,—писал В. В. Бартольд (I, с. 653), и без учета такого общения многие явления аланской культуры могут быть непонятыми. История Алан 00mN1ck Tue, 19 Jun 2007 14:52:04 +0400 Глава XII КУЛЬТУРА И БЫТ первая часть Истоки аланской культуры, материальной и духовной, своими корня­ми уходят в предшествующую сарматскую культуру, осложненную в усло­виях Кавказа влиянием местного этнокультурного субстрата и внешними культурными импульсами. «Основным содержанием истории какой-нибудь страны является степень ее участия в мировом культурном общении»,—писал В. В. Бартольд (I, с. 653), и без учета такого общения многие явления аланской культуры могут быть непонятыми. Само собой разумеется, аланская культура — сложное историческое явление, неоднозначное в разных ареалах, членящееся на ряд локальных групп, или вариантов, и ди­намично развивающееся и меняющееся во времени. Последнее особенно относится к аланской культуре Северного Кавказа, где диахронный разрез позволяет проследить, пока в самых общих чертах, динамику культурного развития и его местную специфику. Все эти проблемы, нами осознаваемые, представляются в то же время очень сложными, требующими специальных разработок. Настоящий очерк не может претендовать на подобную роль и преследует более скромные цели — дать общую картину культурной исто­рии северокавказских алан. При этом мы выделяем в развитии аланской культуры три последовательных этапа: раннеаланский — I—V вв. (причем V в., соответствующий эпохе «переселения народов», имеет особую окрас­ку и является переходным к следующему этапу), среднеаланский — VI— IX вв.— и позднеаланский — X—XII вв., захватывающий начало XIII в. (до монгольского нашествия). Выше уже говорилось о культуре и быте алан в первых веках н. э. ког­да они, будучи типичными кочевниками-скотоводами, передвигались со своими стадами по бескрайним степям от Урала до Дуная. Такие авторитет­ные авторы, как Страбон и Тацит, свидетельствуют о жизни алан постоян­но на колесах и в седле. Но наиболее обстоятельный рассказ об образе жизни, быте и даже внешнем виде алан принадлежит Аммиану Марцеллину: «аланы (нет надобности перечислять теперь их разные племена), живя на далеком расстоянии одни от других, как номады, перекочевывают на огромные про­странства; однако с течением времени они приняли одно имя и теперь все вообще называются аланами за свои обычаи и дикий образ жизни и одина­ковое вооружение. У них нет никаких шалашей, нет заботы о хлебопашестве, питаются они мясом и в изобилии молоком, живут в кибитках с изогнутыми покрышками из древесной коры и перевозят их по беспредельным степям... Почти все аланы высоки ростом и красивы, с умеренно белокурыми воло­сами; они страшны сдержанно-грозным взглядом своих очей, очень под­вижны вследствии легкости вооружения и во всем похожи на гуннов, только с более мягким и более культурным образом жизни... Они не имели никакого понятия о рабстве, будучи все одинаково благородного происхождения» (2, с. 304—305). Это — живое и чрезвычайно ценное свидетельство современника, отражающее уровень науки того времени, хотя как представитель римской циви­лизации Аммиан к так называемым «варварским» народам относился с явным пренебрежением (3, с. 57).Тем не менее из рассказа Аммиана выте­кает, что в его время (IV в.) аланы еще вели кочевой образ жизни, отличав­шийся неприхотливостью и суровостью быта и нравов, имели одинаковое («легкое», по Аммиану) вооружение и, можно думать, достаточно однород­ную материальную культуру, похожую на гуннскую, но отличающуюся от нее более высоким уровнем. Последнее может объясняться длительными контактами и воздействием культуры позднеантичных городов Северного Причерноморья, приливом ираноязычного аланского населения в некото­рые причерноморские города, в первую очередь, в Танаис, с середины II в., что надежно документируется аланской ономастикой в надписях (4, с. 80— 93). С другой стороны, прилив сармато-аланского населения наблюдается в Таврике, особенно в Пантикапее, где археологически также установлено наличие аланской ономастики (5, с. 23; 6, с. 28, 31). Расселившиеся в се­веропричерноморских городах аланы активно приобщались к культурным достижениям эллинистической эпохи и служили посредниками в культур­ном обмене с кочевыми аланами, имевшими традиционные зимовья вокруг Меотиды, т. е. в непосредственном соседстве с Танаисом и Таврикой. Это была лишь часть тех внешних культурных импульсов, о коих упомина­лось выше. Ярким показателем культурного влияния позднеантичных городов могут служить изделия полихромного стиля, о котором мы упоминали вы­ше. Ювелирное искусство полихромного стиля эпохи «великого переселе­ния» в северопричерноморских степях представляет собой развитие гре­ческого ювелирного искусства Боспора, постоянно испытывавшего воз­действие вкусов варварских племен сарматов, алан, гуннов. Полихромные изделия городских ювелирных мастерских в IV—V вв. распространялись по всей северопричерноморской степи и Северному Кавказу, сделавшись одним из элементов материальной культуры и алан этого времени. Но аланы не были пассивными потребителями весьма импозантных и (эффект­ных, бьющих в глаза украшений (7, табл. CI, СП и др.); по И. П. Засецкой, сарматы и аланы оказали большое влияние на формирование полихромного стиля, а искусству их также не чужда многоцветность (8, с. 53,). Зона боспорского культурного влияния до середины III в. (готских вторжений) очерчена А. К. Амброзом: Восточный Крым, Северный Кавказ, Волга от низовьев до среднего течения, Нижний и Средний Дон (9, с. 145).Как ви­дим, это территории, в догуннский период занятые преимущественно сармато-аланами. Полихромный стиль, характеризующийся обильным применением цвет­ных вставок в золотой фон, конечно, не был общедоступен. Эти дорогие ювелирные украшения были атрибутом моды, распространенной среди социальной верхушки, и особенностью аристократического быта того вре­мени. Кочевое скотоводческое хозяйство, кочевой быт и присущая ему куль­тура четко отразились в структуре осетинского языка. В. И. Абаев по этому поводу пишет: «Материалы языка подтверждают другие историчес­кие свидетельства, из которых видно, что осетины появились на арене истории как народ-скотовод и кочевник. Скотоводческая терминология выступает в языке компактной цельной массой, с печатью большой древ­ности и единого, именно иранского происхождения» (10, с. 56). Далее В. И. Абаев приводит многочисленные лингвистические примеры, харак­теризующие древнее скотоводческое хозяйство, среди которых есть и основные мясо-молочные продукты (в том числе и «физонаг» — шашлык, «едва ли не древнейший кулинарный термин в осетинском»). Аланские археологические памятники догуннского, раннеаланского периода на Северном Кавказе немногочисленны. Это прежде всего боль­шие и богатые катакомбные могильники у с. Алхан-Кала в Чечено-Ингу­шетии и «Золотое кладбище» у станиц Казанской и Тифлисской на Средней Кубани. Огромный могильник Алхан-Кала исследован лишь незначитель­но (11, с. 246 ел.; 12, с. 72—74): материалы из него монографически изуче­ны Л. Г. Нечаевой, установившей время функционирования могильника от II до V—VI вв. и «даже позднее» и обнаружившей значительное сходство между инвентарем Алхан-Калы и из других районов Северного Причерно­морья. Локальные культурные черты сказываются, главным образом, в ке­рамике с поддонами (13, с. 96). Алхан-Калинские катакомбы дали немало золотых ювелирных украшений (подвески, пронизи, бляшки и т. д.), ска­рабеи из египетской пасты, фибулы, бусы, пряжки, украшения конской сбруи, железные мечи. Эти находки рисуют нам картину материальной культуры алан, переходящих к земледельческо-скотоводческому хозяй­ству и оседлому образу жизни. Основное направление культурных связей алан того времени ориентировано на Северное Причерноморье и Нижнее Поволжье, но уже появляются вещи, указывающие на. установление и южных связей — с Закавказьем (14, с. 257-258). В этой связи вспомним о походах алан в Закавказье в первых веках н. э. и о той роли, которую они играли в политической жизни и административной структуре Иберии того времени. Алхан-Кала уже в догуннский период становится крупным аланским центром на Северо-Восточном Кавказе, видимо, сохраняя это значение и в последующем. Хронологически и культурно к Алхан-Калинскому могильнику при­мыкают не менее некогда богатые, но почти сплошь ограбленные под-курганные аланские катакомбы II — III вв. у с. Братское (б. Ногай-мирза-юрт) на правом берегу Терека и впускные грунтовые захоронения в курга­нах эпохи бронзы у с. Бамут в Чечено-Ингушетии (12, с. 45, 82; 15).В ка­такомбах Братского отмечены остатки камышовой подстилки на полу, найдена характерная сарматская посуда (миски серо-черного цвета) и остатки золотых ювелирных украшений с вставками из сердолика и грана­та. В Бамутских курганах упоминания заслуживает короткий (59 см) железный меч с прямым перекрестием и кольцевидным навершием (15, с. 178, рис. 4). Он типичен для сарматского вооружения I в до н.э.— I в. н. э. Важным источником по аланской культуре догуннского периода явля­ется группа погребений I — III вв. (76 могил) Нижне-Джулатского могильни­ка в Кабардино-Балкарии, исследованных М. П. Абрамовой (16, с. 5—40). Характерными формами могильных сооружений и здесь были грунтовые ямы и катакомбы, составляющие до 50% могил. М. П. Абрамова указыва­ет на черты сходства Нижне-Джулатских катакомб с так называемыми «земляными склепами» Крыма и Тамани и отмечает большую насыщен­ность катакомб инвентарем. В последнем преобладает керамика местных форм, железные втульчатые наконечники стрел, разных типов привески, булавки, гривны, металлические зеркала и браслеты, фибулы, разнооб­разные бусы, ножи, удила, копья, мечи. Анализируя материальную куль­туру Нижне-Джулатского могильника, М. П. Абрамова делает вывод о том, что «жизнь этих племен не была замкнутой», культура Нижнего Джулата имеет много общего с культурой других районов Северного Кавказа и с Северным Причерноморьем (16, с. 38). Продвижение аланских племен в предгорья Кавказского хребта в I в. н. э. достаточно ощути­мо отразилось и на культуре горных аборигенов: именно с I в. происходят значительные изменения в местной материальной культуре, характери­зуемые широким распространением новых форм инвентаря и усилением связей с Северным Причерноморьем и Прикубаньем (17, с. 27). Судя по этим фактам, появление алан на Центральном Кавказе и вплотную к горам привело к новым творческим импульсам, затронувшим культуру местных автохтонных племен. Богатый и разнообразный инвентарь дали и подкурганные катакомбы «Золотого кладбища» в Прикубанье (само его название говорит о многом). Могильник действительно содержал много золотых ювелирных изделий и импортных вещей (в том числе краснолаковой глиняной и стеклянной посуды), оружие, керамику местного производства и т. д. (18, с. 66—86; 19, с. 341—373). Материалы этого могильника характеризуют культуру другой группы аланского населения, осевшего по правобережью Кубани на самой границе с меото-адыгским этническим массивом и вступившего с ним в тесные хозяйственные и культурные контакты. Не исключено, что в Среднем и Нижнем Прикубанье, как и в долинах Сунжи и Терека, находи­лись зимники алан — малоснежные зимы и частые оттепели позволяли пасти здесь лошадей и овец. Археологические материалы «Золотого клад­бища» позволяют нам представить облик алан первых трех веков нашей эры, живших в Прикубанье и вокруг Меотиды. Мужчины — это конные, хорошо вооруженные воины с луком, мечом и длинным копьем, продолжа­ющие традицию сарматских катафрактариев, защищенных панцирями, кольчугами и остроконечными шлемами. В быту они носили короткие рубахи, пояса, штаны, заправленные в мягкие сапоги, длинные плащи, застегивавшиеся на плече фибулой. По свидетельству Лукиана Самосатского (II в.), одежда и язык алан одинаковы со скифами, но «аланы не носят таких длинных волос, как скифы», научившись их стричь (20, с. 312). Женщины были одеты в длинные одежды, также скреплявшиеся фибулой, знатные носили одежды из дорогих привозных тканей, обшитые золотыми, бляшками. Для туалетных целей женщинами употреблялись металли­ческие зеркала, румяна из красной краски (найдены М. П. Абрамовой в Нижне-Джулатском могильнике), щеточки, духи или благовония в метал­лических подвесных флакончиках, традиция которых сохранялась в аланской культуре вплоть до XII в. (21,с. 83, рис. 184; 22, с. 138, рис. 13, 2). Жилища алан рассматриваемого времени, вероятно, были различными в за­висимости от социально-экономического уклада и местных условий: в рай­онах с оседло-земледельческим населением это могли быть глинобитные хи­жины-полуземлянки, в районах с преобладанием кочевого или полукоче­вого населения это были войлочные юрты с деревянным каркасом, реалис­тическое изображение подобной юрты имеется в настенных росписях склепа Анфестерия в Керчи (I в.; 23, табл.1). «Золотому кладбищу» на Кубани хронологически близка II группа погребений Чегемского кургана-кладбища, исследованного Б. М. Керефовым и датированного I—II вв. н. э. К этой группе относятся 59 погребений, в том числе 34 катакомбы и подбоя (24, с. 184). Керамика — как лепная, так и изготовленная на гончарном круге, среди сосудов эндемичными форма­ми представляются миски-триподы с днищами, снабженными тремя высту­пами (24, рис. 24, 33; рис. 28, 5; рис. 29, 14). Присутствует группа ритуаль­ных глиняных сосудов. Из предметов вооружения отметим втульчатые и че­решковые наконечники стрел, железные колчанные крючки. Найдены также ножи и каменные оселки для их заточки, железные пряжки, бронзо­вые фибулы, булавки, бронзовые браслеты, подвески, бусы цветные сте­клянные и каменные, металлические зеркала северокавказского проис­хождения. Б. М. Керефов отмечает в этот период уменьшение ярко выражен­ных степных элементов (24, с. 219), что, очевидно, нужно ставить в связь с оседанием ранних алан и их аккультуризацией местной этнокультурной средой. Конечно, быт ранних алан, с нашей точки зрения, был примитивен, а эллинам и римлянам он представлялся варварским. Именно так его изоб­разил Аммиан Марцеллин. Но он был совершенно закономерным для рассматриваемой стадии общественного развития и в принципе мало чем отличался от быта позднейших кочевников Евразии, вошедших с этим бытом в новую историю (25). В то же время нельзя не заметить, что характеристика алан IV в., данная им Аммианом Марцеллином, далеко не во всем соответствует исторической действительности и не может быть приложима ко всем аланам, значительная часть которых в это время уже вела полукочевой образ жизни и переходила к оседло-земледельческому хозяйству (как мы это видели на примере Чегема), занимаясь земледели­ем и ремеслами, т. е. имела комплексную экономическую основу. Не сов­сем точна и социальная характеристика алан как одинаково «благородных» — в IV в. у них (во всяком случае, в Предкавказье) уже наметилось начало процесса классообразования, шедшего» по пути феодализации. Оценивая уровень культурного развития алан догуннского периода, не следует забывать о том, что они не только заимствовали культурные достижения у своих соседей, но и оказывали встречное воздействие на них. Прежде всего это касалось вооружения и способов ведения войны, в чем сармато-аланы преуспели и о чем свидетельствовал во II в. Арриан. Римляне и особенно более близкие к аланам боспорцы заимствуют у алан их оружие и некоторые принципы военной организации (26, с.410—413; 27, с. 89, 93). Вступив в контакт с готами после возникновения остготского племенного объединения в Северном Причерноморье в III в., аланы на некоторое время оказались соседями готов. Касаясь культурных и языко­вых взаимодействий готов и алан, даже такой современный историк-гер­манофил, как Франц Альтхейм, пишет о том, что «готы обязаны иранцам рядом важнейших культурных благ» (28, с. 65). Подобные примеры мож­но продолжать. Совершенно новый материал для суждений о культуре и быте ранних алан Предкавказья первых трех веков н. э. дают исследования обширного Зилгинского городища близ г. Беслан в Северной Осетии. Городище су­ществовало и после гуннского нашествия, но основное его время, судя по имеющимся данным — II—III вв. Открытое автором этих строк (29, с. 72— 100), Зилгинское городище сейчас систематически исследуется И. А. Аржанцевой, получившей интересные результаты, опубликованные пока в предварительном виде (30, с. 75—107; 30-а, с. 66—68). Обычная для аланских городищ многочастная планировка с цитаделью, наличие жилищ с глино­битными полами и турлучными стенами, многочисленных хозяйственных ям, разнообразной серо-черной керамики с включением в нее обломков импортных светлоглиняных амфор II—III вв. н. э. дополняется большим катакомбным могильником и поражающей воображение картиной оборо­нительных сооружений — рвов. Последние рылись длительное время, эс­карпировались и достигали в глубину 6м и до 15м ширины по верхним краям (30-а, с.67). Одновременно в профиле рвам придавалась ступен­чатая конфигурация, что делало их буквально неприступными. Перед нами настоящая земляная крепость, и как бы долго она ни сооружалась, трудно ответить на вопрос: какая общественная структура была в состо­янии освоить такой огромный объем тяжелых земляных работ при отсут­ствии техники? Гуннское нашествие в конце IV в. привело к большим сдвигам на юго-востоке Европы. Об отрицательных последствиях этого завоевания говорить не приходится, они общеизвестны. Подрыв производительных сил, нарушение сложившихся экономических, культурных и этнических связей, ликвидация ряда политических образований и замена их новыми (прежде всего кочевой империей Аттилы), изменения в размещении и соотношении этносов и культур — немалый перечень тех исторически негативных явлений, которые мы наблюдаем в результате нашествия гуннов. Но то или иное действительно разрушительное нашествие варва­ров и последующие за ним процессы, вызванные или стимулированные этим нашествием,— явления не однозначные, требующие конкретно-исто­рического анализа и оценки. Сказанное относится и к истории и культуре алан. Выше говорилось о том, что после гуннского нашествия (с V—VI вв.) заметно возрастает число аланских катакомбных могильников на Северном Кавказе. Причины этого допустимо видеть в отливе степного алан-ского населения, сдвинутого гуннами из междуречья Волги и Дона и Приазовья на южную периферию степей, далеко в сторону от проторенных дорог кочевников, где было безопаснее. Эта вынужденная миграция массы аланского населения в предгорья Кавказа означала коренную ломку хо­зяйства: прежнее экстенсивное скотоводство не имело здесь даже мини­мальной базы, а степь прочно перешла в руки новых кочевников — тюрок. Единственный путь к выживанию лежал через оседание на землю и переход к новой хозяйственной системе, основанной на преимущественной роли земледелия в комплексе с отгонным скотоводством и ремеслом. Археоло­гические материалы свидетельствуют, что аланы стали именно на этот путь седентаризации и аккультурации — приобщения к более высокой, традиционно земледельческой культуре автохтонного населения Кавказа. Сплав аланских и кавказских традиций оказался плодотворным и вызвал к жизни ту яркую материальную и духовную культуру, которую мы применительно ко второй половине I — началу II тыс. обычно называем аланской. Так потрясения и негативные факторы гуннского нашествия привели в действие силы «обратного действия», в последующем подгото­вившие становление и подъем северокавказской Алании и ее культуры. Культура алан V в. представлена разрушенным могильником Верхняя Рутха у с. Кумбулта и катакомбным могильником у с. Брут в Северной Осетии, раскопанным М. П. Абрамовой (31, с. 227—231). Наиболее мно­гочисленна керамика, сделанная на гончарном круге' и с применением гончарного клейма (погр. 2). Употребление гончарного круга, основанного на ротационном вращении инструмента, является большим техническим и культурным достижением (не исключено, что тогда же мог появиться и токарный станок для обработки дерева, также основанный на принципе вращения). Сохранились также остатки мечей, ножей, пряжки, бляшки, бусы, привеска с четырнадцатигранником, но все это — лишь незначи­тельная часть былого погребального инвентаря, унесенного кладоискате­лями. И в V в. погребения аланской знати сопровождались золотыми вещами (образом, украшениями), уже в древности привлекавши­ми грабителей, опустошавших большинство захоронений. О подлинном составе погребального инвентаря Брутских катакомб некоторое предста­вление дают золотые изделия (пряжка, язычок от пряжки, тисненые круглые и треугольные бляшки, зигзагообразные нашивки платья), украшенные зернью и инкрустированные камнями вишневого цвета (32, с. 185). Это изделия уже не раз нами упоминавшегося полихромного стиля, достиг­шего расцвета в гуннское время. Подчеркнем, что Брутский могильник V в. оставлен не гуннами, а именно местным аланским населением (33, с. 85). Еще один выразительный комплекс V в. исследован Т. М. Минаевой на могильнике городища Гиляч в верховьях Кубани (34, с. 226—233). В него входят: круглое металлическое зеркало, глиняные сосуды (один с налепными сосками), бусы, стеклянный сосуд с темно-зелеными налепами на корпусе, две золотые серьги, золотая бляха с перегородчатой инкруста­цией, три пластинчатых фибулы, из них одна — обтянутая золотым листком и инкрустированная цветными камнями и стеклами. На том же могиль­нике вокруг гилячского святилища Т. М. Минаевой исследовано еще 5 могил того же времени с характерными стеклянными сосудами V в , име­ющими цветные круглые налепы (35, с. 85—100). Золотая фибула с инкрустацией и такая же бляха вновь возвращают нас к проблеме полихромного стиля. Гилячская фибула имеет ближайшие аналогии в материалах V в. из катакомб Керчи (36, рис. 32). Следует думать, что она боспорского производства, как, вероятно, и инкрустиро-ванная двупластинчатая бляха, что подтверждается аналогичной золотой фибулой полихромного стиля из Рутхи в Северной Осетии (7, табл. С1). Стеклянные сосуды с цветными налепами, по Н. П. Сорокиной, являются ближневосточными импортами, попавшими на Северный Кавказ через порты Восточного Причерноморья (35, с. 100). Как видим, несмотря на гуннское нашествие и его отрицательные последствия, культурные и экономические связи алан предгорий Кавказа (судя по Бруту и Гилячу) продолжали существовать и сохраняли свое значение. Возможно, эта группа алан не подверглась разгрому гуннами, сохранила свою этни­ческую и культурную самостоятельность и в V в. оказалась втянутой в ареал моды на изделия полихромного стиля, центр которой, согласно А. К. Амброзу, находился в гуннскую эпоху на Среднем Дунае (37, с. 20; 33, с. 85). Новый археологический комплекс V в. на территории исторической Алании недавно опубликован И. М. Чеченовым и происходит из с. Хабаз в Кабардино-Балкарской ССР. В состав комплекса из подземных скле­пов входит типичный гуннский бронзовый котел V в. (38, с. 256—258), стеклянные и глиняные (местной работы) сосуды, два небольших бронзо­вых котла, металлические заркала, обломки железного меча (39, с. 41—54, рис. 1—2). Позднеантичные причерноморские культурные импульсы в инвентаре хабазских склепов просматриваются довольно отчетливо, при появлении элементов грузинского происхождения в керамике Хабаза (40, с. 6—7), тогда как гуннский котел указывает на наличие каких-то кон­тактов местного населения с кочевниками-гуннами, побывавшими в V в. в северокавказских степях. Нашествие гуннов и принесенная ими культура наложили свой отпечаток на культуру алан, включив в нее ряд восточных элементов. Распространившийся у алан (а через них у аборигенов Кавка­за) обычай искусственной деформации головы, впервые появившийся в III в. н. э. (41, с. 255), некоторые типы металлических зеркал, однолезвийные мечи — палаши (предтеча сабли), луки с костяными обкладками, седла жесткой конструкции с передней и задней луками — принесены и распространены в степях Юго-Восточной Европы гуннами (42,с. 90; 43, с. 92—100; 44, с. 19; 45, с. 25). Местная культурная струя наилучше представлена в керамике. Так, в гилячских и хабазских погребениях V в. почти вся керамика является местной, а очень характерные для IV—VI вв. глиняные (обычно серо-черные) сосуды с налепными сосками на тулове восходят к традициям керамики кобанского времени. Тем самым подчеркивается воздействие культуры аборигенного населения Северного Кавказа на культуру алан: это воздействие, начавшееся вскоре после появления алан на Кавказе, шло по восходящей и со временем приобретало все более активные формы. С VI в. аланская материальная культура предстает перед нами уже в сложившемся «классическом» виде. Этот период — с VI по IX вв.— можно назвать среднеаланским. Независимо от спорного вопроса о сарматском или несарматском (по М. П. Абрамовой, кавказском; 46, с. 64—71) -(происхождении катакомб, именно катакомбные могильники и связанные с ними городища, по нашему мнению, являются основными археологи­ческими памятниками алан на Северном Кавказе. Разумеется, в носителях этой археологической культуры нельзя видеть «чистых» ираноязыч­ных алан. Как справедливо отметил В. И. Абаев, история не знает химичес­ки «чистых» народов (47, с. 18—19), тем более это замечание справедливо для такого сложного и этнически пестрого региона, каким был и остается по сей день Кавказ, и для столь бурной эпохи, какой была эпоха «пересе­ления народов» с ее многочисленными миграциями. В катакомбных мо­гильниках по тем или иным причинам могли быть погребены и не аланы, в частности, представители местного, автохтонного населения (например, в результате экзогамных брачных связей) или иных этнических групп, вхо­дивших в аланское племенное объединение. В свою очередь, иноязычные аланы могли, особенно в условиях горного Кавказа и в процессе адаптации к местным условиям, значительно видоизменить свой традиционный по­гребальный обряд и перейти к употреблению каменных ящиков и склепов, типичных для горнокавказской среды. Но мы не в состоянии уловить все эти достаточно деликатные нюансы, хотя в их реальности трудно сомне­ваться. Археологу пока приходится оперировать широкими понятиями в рамках более или менее приближенных к исторической действительности схем. Именно с таких позиций мы и рассматриваем катакомбные могиль­ники и связанные с ними городища второй половины I — начала II тыс. как основные археологические памятники алан Северного Кавказа. Здесь нет ни возможности, ни необходимости перечислять и описывать известные в настоящее время памятники аланской археологической куль­туры Северного Кавказа — их множество. Общий их обзор, широкая кар­тина исторического развития аланской культуры даны в специальной науч­ной литературе (48; 49 и др.), и мы не будем говорить об этом подробно. При всей кажущейся однородности основных черт погребального обряда и материальной культуры VI — IX вв., объясняющейся подъемом ремесленного производства на рынок, расширением и укреплением внутриэкономических и межплеменных этнических связей и начавшимся процессом политической и этнической консолидации, она не может быть призна­на действительно однородной во всех районах Алании и уже сейчас делится на несколько локальных вариантов, отражающих сложность ее этнокуль­турной среды. Нет сомнения в том, что в ходе дальнейшего изучения удастся выделить более мелкие локальные группы, отличные друг от друга в деталях погребального обряда и культуры. Разумеется, не все локальные особенности нужно сводить к этническим различиям — неред­ко они могут объясняться господствующим в том или ином районе устой­чивым культурным влиянием извне или даже временным импульсом, при­дающим местной культуре своеобразный оттенок. В целом же аланская культура Северного Кавказа, повторяем, представляется нам весьма слож­ным и многокомпонентным явлением, изученным еще недостаточно, не­смотря на несколько поспешный вывод М. И. Артамонова о том, что «аланская культура Северного Кавказа принадлежит к числу лучше всего изученных культур СССР» (50, с. 361). Для подобного оптимизма мы не имеем достаточных оснований, хотя следует согласиться с М. И. Артамо­новым в том, что «в комплексах всех этих родственных культур (аланской, салтово-маяцкой, культуре волжских и дунайских болгар, Крыма и т. д.— В К ) наряду с привозными, иной раз очень отдаленного происхождения вещами, остальной инвентарь произведен на месте, что свидетельствует о высоком уровне развития ремесла» (50, с. 362). Материальная культура алан весьма ярко и полно представлена в таких катакомбных могильниках второй половины I тыс. как у быв. ста­ницы Фельдмаршальской и Гоуст в Чечено-Ингушетии, Балта, Чми, Кобан и Архон в Северной Осетии, Песчан­ка в Кабардино-Балкарии, «Мокрая бал­ка» и ряд других могильников в районе Кисловодска. Предметы вооружения и снаряжения конного воина-дружинника в хорошо развитом и сложившемся виде представлены в могильниках Фельдмар­шальской и Галиате: в первом это слегка изогнутые однолезвийные сабли с пере­крестьем, железные удила, стремена с широкой подножкой, бронзовые золоче­ные сердцевидной формы бляхи и цилин­дрические начельники, украшавшие го­лову боевого коня (51, с. 129 cл.); во втором — великолепные деревянные сед­ла и такая же слабо изогнутая сабля VIII в. (52, с. 144, рис. 6, 7). Ранее остатки деревянных седел с передней и задней луками были найдены Д. Я. Самоквасовым в катакомбах Чми, К. И. Оль­шевским в Камунте и Е. Г. Пчелиной в катакомбах Архона. Очень интересен вопрос о происхождении сабли — одни исследователи связывают ее распростра­нение с культурой степных номадов гун­нского и постгуннского времени, другие считают первые сабли достоянием осед­ло-земледельческих народов. Если пере­ходной формой от меча к сабле считать прямой однолезвийный палаш, такая .форма у алан зафиксирована в комплексах VII в. «Мокрой балки», тогда как в VIII в... в Галиате мы имеем уже саблю. При всей относительной достоверности эти факты показывают, что на вооружение алан сабля поступила где-то на рубеже VII—VIII вв. (33, с. 36). Появление в культуре алан седел жесткой конст­рукции, железных стремян с широкой подножкой и изогнутых сабель означало подлинный переворот в вооружении и военном деле — тяжело­вооруженные сарматские и раннеаланские катафрактарии уступили место подвижной и легковооруженной коннице, имеющей в своем распоряжении более эффективную в сравнении с мечом саблю. Седло жесткой конструкции и опора на широкие стремена придавали всаднику необходимую устойчивость и маневренность, очень важные в рукопашном бою, давали возможность нане­сения рубяще-секущего удара. По словам Н. Я. Мерперта, «сабля харак­терна для кавалерии, но рубят ею не только пехоту. Рубка в конном строю стала более распространенной и сложной, она соответствует стремительному темпу кавалерийского боя» (53, с. 154). И на юге, и на севере аланам приходилось сталкиваться с противниками, главной ударной силой которых была конница (арабы, персы, хазары, печенеги и т. д.). Противо­поставить ей можно было только такую же маневренную и хорошо воору­женную конницу. Археологические факты свидетельствуют, что эта задача была успешно решена, и вооружение (следовательно, и тактика боя) аланской конницы было приведено в соответствие с требованиями времени. Большую роль в вооружении, наряду с саблей, несомненно, играли лук и стрелы. Железные черешковые наконечники стрел и сохраня­ющиеся иногда длинные древки свидетельствуют о существовании слож­ного составного лука, с гуннского времени снабжавшегося костяными на­кладками и весьма эффективного. Сейчас об аланском луке мы можем судить конкретно: А. А. Иерусалимской и Е. А. Миловановым, а затем В. Н. Ка­минским опубликованы уникальные по своей сохранности луки VIII—IX вв. из могильника «Мощевая Балка» в Карачаево-Черкесии (54, с. 40—43). Луки делались, по Иерусалимской — Милованову, из одного куска дерева (кизила), но тем не менее они были сложными, ибо снабжены дополнитель­ными костяными накладками и подвязками из сухожилий и снаружи оклеены берестой. Общая длина лука 140 см. Как пишут авторы публика­ции, «лук из Мощевой Балки отвечал всем требованиям, предъявленным к этому виду оружия: предварительное напряжение придавало ему дально­бойность, массивные рога, гасившие вибрацию, придавали меткость; два ушка, снимавшие лишнее напряжение, также способствовали точности стрельбы». Изображение аналогичных луков мы можем видеть на стенах «царского» дольменообразного склепа на р. Кривой. Из прочих видов аланского оружия укажем копья с железными нако­нечниками, ножи и железные боевые секиры на длинных деревянных рукоятях. Несомненно, аланская конница широко практиковала и набра­сывающиеся на противника арканы; в археологических раскопках они не сохранились, но упоминаются в письменных источниках и в существова­нии их вряд ли приходится сомневаться (27, с. 50). Оборонительные доспехи алан представлены кольчугами, но чаще частью кольчуги (видимо, стоившей дорого и не всем доступной) в виде кольчужного нагрудника или насердечника (55, с. 179—180). Употребля­лись, но редко, железные шлемы типа шишака (Архон, Рим-гора) — воз­можно, они связаны со снаряжением дружинников, уже ставших про­фессиональными воинами. Никаких признаков щитов в археологических материалах нет, но щиты были — об этом свидетельствует одно из изобра­жений на стене «царского» дольменообразного склепа на р. Кривой (56, с. 113). Может быть, они были деревянными или комбинированными из дерева и кожи. Деревянными, обтянутыми кожей, были колчаны для стрел. По словам Арриана (II в.), аланское войско имело специальные бо­евые отличительные знаки: «скифские (аланские.— В. К.) военные значки представляют собой драконов, развевающихся на шестах соразмерной длины. Они сшиваются из цветных лоскутьев, причем головы и все тело, вплоть до хвостов, делаются наподобие змеиных, как только можно пред­ставить страшнее. Выдумка состоит в следующем. Когда кони стоят смирно, видишь только разноцветные лоскутья, свешивающиеся вниз, но при движении они от ветра надуваются так, что делаются очень похожими на назван­ных животных и при быстром движении даже издают свист от сильного дунове­ния, проходящего сквозь них. Эти значки не только своим видом причиняют удо­вольствие или ужас, но полезны и для различения атаки и для того, чтобы раз­ные отряды не нападали один на другой» (57, с. 281). Отсюда мы можем заклю­чить, что организация войска алан была продуманной и подчинялась определен­ным принципам: по-видимому, основой его структуры было деление на отдель­ные отряды по родоплеменным (или каким-то иным) признакам, и каждый отряд имел своего командира и свой особый значок. Между прочим, интересно отметить, что аналогичного устройства значки-знамена «лем» (в виде фигуры льва, наполнявшегося воздухом на скаку) до последнего времени сохранялись у сванов и зафиксированы этнографами (58, с. 37, табл. 1). Были у алан и насто­ящие знамена в виде полотнищ — два таких знамени с выступом внизу и с разрезом на длинных древках, изобра­жены в руках воинов на стенах «цар­ского» дольменообразного склепа на р. Кривой (56, с. 113, рис. 43, 2, 3). В осетинском нартском эпосе не­редки упоминания оружия нартов, в жажде боя испускающего синий свет. Оружие и воинское снаряжение в эпо­се имеют собственные имена: шлем Бидаса, панцирь Церека, Бабийский чеп­рак. Хахийская харх — уздечка, свиде­тельствующие об особом пиетете оружия в аланском обществе. Может быть, мы вправе поставить вопрос о существо­вании у алан своеобразного культа оружия, игравшего огромную общест­венную роль (вспомним аланский культ меча, описанный Аммианом Марцеллином). Это тем более вероятно, что А. Р. Чочиевым убедительно оха­рактеризован культ великих воинов, запечатленный в нартском эпосе (59, с. 179—182). В эпоху средневековья военное дело, его уровень ярко отражали не только состояние производительных сил, но и уровень социального и культурного развития. Мы видим, что военное дело у алан находилось в соответствии с требованиями того времени. Несколько слов об одежде. Применительно ко второй половине I тыс. о ней известно очень мало, в основном наши знания основываются на замечательных коллекциях из уже упоминавшегося могильника VIII—IX вв. «Мощевая Балка», который его исследователь А. А. Иерусалимская считает алано-адыгским. Благодаря сухости пещер в «Мощевой Балке» уди­вительно сохранились ткани, позволяющие восстановить покрой платья (из 363 находок треть составляют целые экземпляры). Удивителен и состав тканей; А. А. Иерусалимская по этому поводу пишет: «...Знамени­тейшие в истории раннесредневекового искусства драгоценные ткани, немногие из сохранившихся образцов которых украшают в Европе алтари богатых соборов или раки самых почитаемых святых, или погребения лиц королевского достоинства — эти самые ткани мы находим в изобилии (и в очень разнообразном «ассортименте») в затерянных высоко в горах Северного Кавказа могильниках» (60, с. 151). Прежде всего назовем великолепный мужской кафтан, которому исследователь посвятила спе­циальную статью (61, с. 183—211). Кафтан сшит из иранского шелка, с внутренней стороны обшит каймой из согдийской шелковой ткани, под воротом спереди вставлен прямоугольник из византийского шелка со сценой охоты Бахрама Гура; галуны кафтана сделаны из узорной ки­тайской саржи. Экономические и культурные связи западных алан словно сфокусировались в этом предмете! Кафтан длиннополый, с боковыми разрезами внизу и отрезной в талии, застегивался справа налево в верхней части, оставаясь распахнутым внизу, т. е. был приспособлен к верховой езде. Кафтан явно принадлежал представителю местных социальных вер­хов: одежда бедняков резко отлична, она из домотканой холстины и покрыта заплатками (60, рис. 13). Из могильника VII—IX вв. «Мощевая Балка» происходят также уни­кальные предметы одежды, обнаруженные учителем Курджиновской сред­ней школы Е. А. Миловановым и хранившиеся в школьном музее с. Курджиново. Копии с рисунков Е. А. Милованова любезно предоставлены мне М. Н. Ложкиным (к сожалению, рисунки без масштаба и без подробного описания материала). Один из предметов — нижняя сорочка (женская?), сшитая, по-видимому, из домотканой некрашенной холстины и по вороту и краям коротких рукавов отделанная шелковыми полосами; на груди большой накладной карман и матерчатый амулет. Внизу сорочка имеет два разреза. Второй предмет — теплая шуба такого же широкого, свобод­ного покроя, как и сорочка. Из чего изготовлен верх шубы, не указано, изнутри шуба подбита овчиной. Короткий ворот и края рукавов также отделаны шелковыми полосами. Эти предметы, как и знаменитый кафтан, дают документальное представление об одежде и ее покрое в VII— IX вв. Кроме того, в «Мощевой Балке» отмечены длинные мужские халаты с боковыми разрезами внизу (влияние ближневосточной моды), «туника» с запазушным карманом и шелковыми декоративными нашивками (50, рис.11), шлемовидный головной убор также из шелка (61, табл. III, 5), набор кукольной одежды, показывающей приемы покроя (60, рис.11). Обувью служили сшитые из сыромятной кожи и дожившие в горском быту до позднего времени (XIX в.) «арчита» и мягкие сапоги из кожи улучшен­ной выделки, с высокими голенищами. Один такой целый сапог замеча­тельно чистой и мастерской работы и с применением сложной фигурной выкройки оказался в Хасаутском скальном могильнике. Швы его имеют столь мелкую и регулярную строчку, что она близко напоминает машин­ную (62, с. 174, рис. 6). Является ли этот сапог предметом местного произ­водства — не ясно; возможно, это восточный импорт, ибо сапог аналогично­го фигурного покроя мы видим на иранском серебряном блюде, изобра­жающем охотника с соколом (50, с. 261). Наконец важным атрибутом мужского костюма был пояс, символизировавший социальный статус. Чем выше последний, тем богаче и пояс и разнообразнее его украшения; особенно это касается воинских поясов, принадлежавших дружинникам. Аланские воинские пояса принципиально не отличались от наборных поясов, широко распространившихся в Евра­зии с гуннского времени; они были подвержены влиянию евразийской моды. В VI—VII вв. были распространены поясные наборы с прорезной орнаментацией (63, с. 5), в VIII—IX вв. поясной набор меняется, появля­ются поясные украшения салтовского типа (64, с. 199, рис.1). Отли­чившиеся воины, занимавшие видное общественное положение, носили пояса, украшенные десятками орнаментированных (часто серебряных) бляшек, накладок, наконечников. В целом же, по наблюдениям А. А. Иерусалимской, при наличии некоторых региональных особенностей выявляется значительная общность разных типов костюма на Северо-Западном и Центральном Кавказе. Вы­ясняется, что женский костюм включал три разных типа одежды (в разной степени утепленной), нательное платье, исподнее (панталоны и чулки или ноговицы), мягкую обувь двух типов и три типа головных уборов для разных возрастных и социальных групп. Женский костюм резко отличал­ся от мужского (65, с. 66—67). В женских захоронениях наиболее частыми находками являются раз­нообразные украшения: бусы преимущественно импортного происхождения (хотя встречаются и местные; 66, 67); бронзовые браслеты, перстни цельнометаллические и со вставками из цветного стекла и камней, серьги многих типов, которые еще не изучены; в богатых погребениях они бывают золотыми и тонкой ювелирной работы. В качестве особо интересных укажем массивные золотые серьги в виде опрокинутой пирамидки с зернью и золотые калачиковидные с зернью, подвесные цепочки, золотой цилиндрик с зернью (видимо, ручка туалетной кисточки), золотые бляшки из высокогорного катакомбного могильника VII—IX вв. Камунта (Дигория; 68, с. 117 — 119; 7, табл. CXXIV) и, несомненно, связанные с визан­тийским импортом. Скопление такого количества привозных дорогих укра­шений в Дигорском ущелье пока не объяснено. В VIII—IX вв. появляются серьги салтовского типа, с длинной колонкой на подвижном шарнире (например, в Октябрьском катакомбном могильнике недалеко от Влади­кавказа). Продолжают широко бытовать круглые металлические зеркала, лившиеся из светлой высокооловянистой бронзы; в некоторые хорошо сохранившиеся можно смотреться и сейчас. Получают распространение маленькие бронзовые ложечки с отверстиями; назначение их до конца не выяснено, многие исследователи их называют ложечками-цедилками (на­подобие современных ситечек для чая) для каких-то туалетных целей. Популярными в V—VII вв. становятся круглые подвесные бляхи-амулеты или броши с птичьими головами по кругу; в этот период полихромный стиль угасает (44, с. 29), но на некоторых украшениях инкрустация еще встречается (например, в той же Камунте). Видимо, к концу VII — началу VIII в. появляются круглые штампованные пуговицы-бубенчики (9, с. 314), служившие не только утилитарным, но и декоративным целям: золоченые, сверкающие на солнце пуговицы на фоне цветных тканей смотрелись эффектно. Их широко стали употреблять как женщины, так и мужчины, в X—XII вв. ими обшивались борта и полы верхней одежды, края голов­ных уборов, ноговицы и т. д. (69, с. 116). Оценивая культуру среднеаланского периода (здесь не было воз­можности подробно говорить о кера­мике и других формах материальной культуры), следует признать, что она в целом была достаточно высо­кой и, несмотря на широкие внеш­ние связи и влияния — самобытной и яркой. Весьма выгодное геогра­фическое положение Алании на стыке Европы и Азии, на важных транзитных путях, первым из кото­рых должен быть назван «Великий шелковый путь», между Черным и Каспийским морями и близ таких передовых в культурном отношении стран, как Византия, Иран и Гру­зия — все это способствовало не только приобщению алан к культур­ным достижениям соседей, но и накоплению в стране значительных материальных ценностей, оседав­ших в руках социальной верхушки и способствовавших прогрессивному процессу феодализации. Арабо-хазарские войны ослабили, но не лик­видировали полностью восточные связи аланской культуры, которые в период войн изменили свое направ­ление. Сводку ирано-сасанидских и постсасанидских элементов в мате­риальной культуре алан недавно в одном из зарубежных изданий опубли­ковала А. А. Иерусалимская (70, с. 897—916). Среди этих элементов бронзо­вые антропоморфные амулеты, копоушки, поясные бляшки с мотивами иран­ского происхождения, серебряный кубок из Урсдонского ущелья, сереб­ряные диргемы из Камунты и Рекома. А. А. Иерусалимская отмечает, что иранская культура проникла на север Кавказа не только через Крестовый, но и через Клухорский перевалы. <a href="http://iratta.com/2007/06/19/12._kultury_i_byt._vtoraja_chast.html" >ЧИТАТЬ ВТОРУЮ ЧАСТЬ</a> Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/06/10/11_kavkazskaja_alanija_vtoraja_chast.html Отделение ремесла от земледелия, весьма вероятное появление ремес­ленных мастерских, их ориентация на рынок, специализация и кооперация требовали сосредоточения ремесленного производства в пунктах, располо­женных выгодно в географическом и экономическом отношениях и способ­ных к превращению в местные рынки обмена. Мы уже говорили о плотной сети городищ в предгорно-равнинной зоне. Замечено, что наиболее крупные городища, подчас окруженные более мелкими, располагаются на стыке пред­горной равнины гор и при выходе из ущелий, т. е. на пересечении путей и в зоне контакта между двумя вертикально-зональными хозяйственными регионами (21, с. 90). Видимо, эти крупные городища играли роль посред­ников в товарном обмене между горами и равниной, они же были носителями тенденции превращения в раннесредневековые города. История Алан 00mN1ck Sun, 10 Jun 2007 00:06:33 +0400 Глава XI КАВКАЗСКАЯ АЛАНИЯ вторая часть Отделение ремесла от земледелия, весьма вероятное появление ремес­ленных мастерских, их ориентация на рынок, специализация и кооперация требовали сосредоточения ремесленного производства в пунктах, располо­женных выгодно в географическом и экономическом отношениях и способ­ных к превращению в местные рынки обмена. Мы уже говорили о плотной сети городищ в предгорно-равнинной зоне. Замечено, что наиболее крупные городища, подчас окруженные более мелкими, располагаются на стыке пред­горной равнины гор и при выходе из ущелий, т. е. на пересечении путей и в зоне контакта между двумя вертикально-зональными хозяйственными регионами (21, с. 90). Видимо, эти крупные городища играли роль посред­ников в товарном обмене между горами и равниной, они же были носителями тенденции превращения в раннесредневековые города. Проблема возникновения городов в Алании освещена очень слабо, в чем сказывается прежде всего недостаточная археологическая изученность городов. Многое здесь до сих пор остается неясным и спорным, но несколько наиболее крупных городищ, по-видимому, можно считать развивающимися городами. Это — городища Нижне-Архызское, Рим-горское, Нижне-Джулатское. Верхне-Джулатское, Ермоловское, занимающие большие площади при относительно высокой плотности застройки, хорошо укрепленные, стоящие На больших путях и окруженные богатыми могильниками. Безу­словно, все они были еще слабо развитыми, но в то же время мы видим в их планировке четко выраженную социальную топографию: цитадель местного феодала, детинец его ближайшего окружения и обширный неукрепленный посад, где жил простой, феодально зависимый люд. Судя по имеющимся археологическим данным, особенно активным рост городских поселений в Алании был в X— XII вв.— почти одновременно с Русью, Византией и За­падной Европой (65, с. 99). Сведений о континуитете (непрерывности) го­родской жизни с более раннего времени у нас нет. Аланские раннефеодаль­ные города в основном вырастали из крупных родовых поселков, и лишь очень значительное по размерам Нижне-Архызское городище X—XII вв. в ущелье р. Большой Зеленчук, бывшее центром Аланской христианской епархии, могло сложиться вокруг религиозно-административного центра. Аланские города, насколько можно об этом судить в настоящее время по ограниченным археологическим материалам, вплоть до татаро-монголь­ского нашествия оставались полуаграрными и сохранившими прочные связи с сельским хозяйством. Длительное сохранение этого полуаграрного ха­рактера аланских городов-эмбрионов следует связывать с длительным сохра­нением институтов патриархально-родовых отношений в Алании, хотя в разных местах и в зависимости от конкретно-исторических условий процесс развития городов протекал различно. Средневековые города представляли крупные населенные пункты, часть жителей которых была связана с ремесленным производством и торговлей. О ремесле уже говорилось; что касается торговли, то, несмотря на отсутствие собственной денежно-монетной системы (возможно, в качестве монеты высту­пало что-то иное как средство обращения и мерило стоимости? — В. К.), свидетельствующей о неразвитости товарно-денежных отношений, факт ши­роких торговых связей Алании вплоть до XIII—XIV вв. документируется как обширными археологическими материалами, так и рядом письменных источ­ников. Так, византийский писатель Феофан в VIII в., рассказывая о при­ключениях протоспафария Льва (Исавра) на Кавказе, свидетельствует о том, что аланы соседят с авазгами и поэтому их «купцы то и дело отправля­ются к ним» (11, с. 82). Интересные данные находим у армянского автора IX в. Шапуха Багратуни, который, характеризуя Аланию и оценивая ее «со стороны», пишет: «Эта страна, полная всяческих благ, есть в ней много полота и великолепных одеяний, благородных коней и стального оружия, накаленного кровью пресмыкающихся, кольчуг и благородных камений» (66, с. 43). Свидетельство Шапуха Багратуни доносит до нас восприятие Алании глазами современников — армян и, вероятно, цанаров, обитавших в горах южнее Дарьяльского ущелья. Наше внимание привлекает не только описа­ние богатства Алании, но и то обстоятельство, что близкие соседи нередко посещали ее. Надо думать, что торговые интересы стояли при этом не на последнем месте. Упомянутые Шапухом Багратуни «великолепные одеяния» в Алании действительно существовали: остатки богатых, расшитых золочеными ко­жаными аппликациями одежд найдены в ходе наших раскопок Змейского ка-такомбного могильника XI—XII вв. в Северной Осетии, но еще более значительные образцы происходят из разграбленного скального могильника «Мощевая Балка» близ п. Курджиново, в верховьях Большой Лабы. Здесь найдены уникальной сохранности комплекты мужской, женской и детской одежды и обуви, обшивавшейся по вороту, полам, рукавам, подолам импорт­ными (преимущественно согдийскими) шелками. Найден и целый шелковый кафтан, украшенный изображениями полиморфных чудовищ-сенмурвов. Пет сомнения в том, что район Мощевой Балки в VII—IX вв. оказался на трассе «Великого шелкового пути», шедшего из Китая через Согд в Визан­тию; благодаря этому пути Западная Алания втянулась в сферу мировой тор­говли. Более того, в Мощевой Балке осел целый комплекс китайских вещей VIII в., в том числе обрывки танской картины на шелке и листок бумаги с обрывком приходно-расходных записей: «... 100 монет... 10-й ме­сяц, 4-й день... продал». А. А. Иерусалимская предполагает, что в могильнике был захоронен китайский купец (67, с. 14). Ряд упоминаний аланских купцов содержится в источниках XIII — XIV вв. Так известно, что египетский султан Эльмелик Бейбарс в 1262 г. направил письмо хану Золотой Орды Берке; письмо в Орду отвез аланский (крымский? — В. К.) купец, бывший у султана доверенным лицом (68, с. 55). А. Ю. Якубовский писал: «Образ купца-алана очень знакомый образ XIII в.» (69, с. 68). Мы не знаем, чем, кроме продуктов земледелия и скотоводства, торгова­ли аланские купцы и что, кроме тканей и драгоценностей, они ввозили в свою страну, не ясно и многое другое (в том числе и национальный состав, ибо среди аланских купцов могли быть и евреи — выходцы из Алании), но само существование этой социальной прослойки в Алании не вызывает особых сомнений. Итак, при всей ограниченности исходных данных мы можем в общих чертах реконструировать социальную структуру феодальной Алании сле­дующим образом: основу ее населения и главный производящий класс составляло феодально зависимое крестьянство, экономически связанное с натуральным хозяйством, социально — с территориально-родовой общиной и патронимией; вторым производящим классом были выделившиеся из крестьянства ремесленники, достигшие высокой степени профессионализ­ма и начавшие концентрироваться в возникающих городах; развитие произво­дительных сил и рост внутренних и внешних экономических связей приводят к формированию социальной прослойки купцов, действовавших как на внут­реннем, так и на внешнем рынках; наконец, на верхушке аланской социаль­ной пирамиды находится феодальная элита, формировавшаяся из старой родоплеменной знати и военных вождей-алдаров (70, с. 23—27) и опиравшаяся на хорошо вооруженные конные дружины профессиональных воинов. Как ви­дим, и мелкое крестьянское хозяйство, и независимое ремесленное произ­водство, по К. Марксу, образующие «базис феодального способа производ­ства» (71, с. 346, прим. 24), здесь налицо. Господствующая феодальная верхушка была наиболее заметна средне­вековым авторам, писавшим об Алании и аланах. Наиболее ранние упо­минания «царей овсов» (алан. — В. К.) содержатся в хронике грузинского историка XI в. Леонти Мровели (72. с. 30). По принятой исследова­телями хронологии эти события с участием «царей овсов» относятся к первым векам нашей эры, но реальное существование института царской власти в Алании в это время сомнительно, тем более, что эта власть была феодаль­ной. О последнем говорить не приходится, алано-овсские «цари» первых веков н. э. скорее всего были в действительности крупными племенными вождями, может быть, предводителями объединений аланских племен Се­верного Кавказа. Смутные сведения о междоусобицах и борьбе за власть в стране алан находим в армянском агиографическом источнике «Житие Сукиасянцев», упоминающем аланского царя Гигианоса (73. с. 176—179). По мнению армянских исследователей, «Житие Сукиасянцев» относится к V в. и имеет фольклорную основу (73, с. 167), принимать и эти данные как достоверные факты V в. мы не можем, хотя внутренние междоусобицы весьма вероятны. Источники VI в. называют имя аланского царя Саросия. Менандр связывает с ним два события: появление в 558 г. на Северном Кавказе аваров и их просьбу к Саросию о его посредничестве в переговорах между аварами и византий­цами и эпизод, имевший место при возвращении византий­ского посла Земарха из Западно-Тюркского каганата, когда Саросий предупредил Земарха о засаде персов близ Суании (Сванетии.— В. К.; 74, с. 321, 383). Еще раз Менандр упо­минает Саросия — «царя аланов» — в связи с византийско-персидскими войнами: Саросий вместе с армянами вы­ступает на стороне византийцев в битве при Нисевии (572 г.; 74, с. 494). Контекст источника позволяет заключить, что Саросий был вождем западных алан, занимавших верховья Кубани, и придерживался твердой провизантийской поли­тической ориентации. Но подлинный социальный статус Саросия нам не ясен из-за скудности проводимых Менандром сведений: он с одинаковым успехом мог быть и родоплеменным вождем, и феодальным (или скорее полуфеодаль­ным) князем. Последнее для VI в. вполне допустимо. Не менее социально не ясна фигура «владыки алан» Итакси (Итаксиса в транскрипции Ю. А. Кулаковского; 2, с. 50), фигурирующего в рассказе Феофана о пребывании Льва Исавра на Кавказе (11, с. 83). Совершенно очевидно лишь то, что Итаксис, как и Саросий, был верным союзником Ви­зантии, а местом его действий была Верхняя Кубань. Социальный статус Итаксиса нашел противоречивую оценку у исследователей: И. Маркварт рассматривал его как титул, соответствующий понятию «маркграф» — по­рубежный, пограничный граф (23, с. 168). По интерпретации Ю. А. Ку­лаковского, «аланы в ту пору (в VIII в.— В. К.) жили под управлением на­циональных царей и принимали участие в международных отношениях вполне независимо от хазарского каганата» (2, с. 51). Маркграф или царь? По Феофану, Итаксис действительно выступает самостоятельным и неза­висимым от хазар властителем, но это еще не дает права считать его царем в аспекте социальном, а источник именует его неопределенно «владыкой». О версии И. Маркварта говорить еще затруднительнее, ибо «Итаксис» в научной литературе имеет и иную этимологию (осет. «вдовец», 59, с. 539); возможно, это не титул, а прозвище. Более определенно о появлении института аланских царей, как о верхов­ных сюзеренах и властителях, стоящих на верхней ступени феодальной иерархии, мы можем говорить лишь с X в. К концу IX в. Хазария ослабла, и аланы освободились от хазарской зависимости, восстановив свой политический суверенитет (75. с. 322, 339). Ослабление влияния хазар создавало благоприятные предпосылки для экономического развития Алании — закончились затрагивавшие алан арабо-хазарские войны, прекратились дан­нические отношения, значительная часть степей к северу от Терека и Кубани на некоторое время перешла в руки алан (15, с. 208, 212; 76, с. 866), что стимулировало скотоводство. Все это положительным образом должно было отразиться как на хозяйстве Алании, так и на ее политической и общественной жизни. Десятый век стал «золотым веком» в истории Алании, временем ее наибольшего военно-политического могущества, четко зафиксированного в исторических источниках. Разноязычные и не зависящие друг от друга авторы единодушны в своих высказываниях. Так, араб Масуди пишет: «Аланский царь выступает (в походах) с 30 тыс. всадников. Он могуществен, мужествен, очень силен и ведет твердую политику среди царей», добавляя при этом, что «аланы более мощны, чем кашаки» (24, с. 205—206). В еврейско-хазарском Кембриджском анониме признается: «Царство алан сильнее и крепче всех народов, которые (жили) вокруг нас» (77. с. 116). Византийский император Константин VII Багрянородный прямо указывает что хазары боятся алан: если властитель алан будет препятствовать хаза­рам, «то длительным и глубоким миром пользуются и Херсон, и Климаты, так как хазары, страшась нападения аланов, находят безопасным поход с войском на Херсон»... (17. с. 53). Согласно другому сочинению Константина Багрянородного «Церемонии византийского двора», аланскому властителю посылались грамоты с золотой печатью достоинством в два соли-да, и он именовался «духовным сыном императора». Золотой печати в два со-лида Алания удостаивалась наряду с Русью, Болгарией, Абхазией, а в спис­ке государств Алания занимает почетное место вслед за Арменией и Иверией и выше Абхазии, Хазарии и Руси (78, с. 688). И достоинство печати, и формула обращения, и место в списке госу­дарств не присваивались случайно. Все это в Византийской империи строго регламентировалось, и положение в «табели о рангах» зависело от реального политического значения государства и отводимого ему места в византийской дипломатии. В этой связи не лишне напомнить слова Ю. А. Кулаковского о том, что «властители всех кавказских народов, как то: авазги, иверийцы, албанцы и еще семь других, которые названы у Константина, получают «при­каз» от императора, и только властитель Алании трактуется как само­стоятельный государь. Отсюда мы вправе сделать заключение, что аланы в X веке представляли значительную политическую силу...» (2. с. 53). На фоне приведенных выше извлечений из других источников выводы Ю. А. Кулаковского кажутся убедительными. В X в. аланы действи­тельно представляли собой большую политическую силу, с которой были вынуждены считаться соседние народы и государства, в том числе могу­щественная Византийская империя. Последняя, несомненно, искала в лице алан военных союзников, которые могли бы заменить одряхлевшую Хазарию и прикрыть северо-восточный фланг империи от возможных вторжений и, кроме того, могли бы противостоять самой Хазарии, отношения с которой стали весьма неровными. Прямые указания на этот счет содержатся в при­веденном выше отрывке из сочинения Константина Багрянородного: аланы могут закрывать дорогу к хазарским «климатам» и тем самым оказывать давление на хазар. Одновременно аланы занимали особое место в политических расчетах хазарской дипломатии. Как справедливо отмечал Ю. Д. Бруцкус, «дружба хазар с аланами... составляла главную основу хазарской дипломатии» как в царствование Вениамина, так и в царствование Аарона (79, с. 16), Столь быстрое возвышение Алании, до конца IX в. незаметной на поли­тических горизонтах, можно объяснить не только освобождением от ха­зарской зависимости и улучшением экономического положения Алании, но и глубокими внутренними процессами, заметными средневековым авторам лишь с внешней стороны. Это был тот этап классообразования и становле­ния феодального общества, когда тенденция развития по пути централиза­ции оказывается основной, а на основе этой тенденции складывается госу­дарственность реннефеодального типа с институтом царской власти во гла­ве. Могущественные аланские цари, проводящие «твердую политику среди царей», располагающие организованным (по А. В. Гадло, даже регу­лярным; 28, с. 278) войском в 30 тыс. всадников (к этому надо добавить и пешее ополчение.— В. К.), играющие заметную роль в международной по­литической жизни, не могли исторически появиться ни раньше, ни позже. Они должны были появиться в условиях внутренней политической и этни­ческой консолидации, упрочения внутриэкономических связей и федера­тивного объединения всех земель Алании в условиях постоянной внешней опасности. Предпосылки этих, несомненно, прогрессивных процессов были заложены в предшествующий период — во второй половине I тыс., когда на территории центрального Предкавказья сложился сильный союз аланских племен, переживавший переходное состояние от строя «военной демократии» к феодализму. В письменных источниках нет прямых указаний на существование ранней государственности у алан, но этот вывод вытекает из всего вышесказан­ного (во всяком случае ничто этому выводу не противоречит). Интересные дополнительные сведения об аланских царях сообщает авторитетный Ма-суди: «Затем следует царство Алан (Ал-Лан), царь которого называется К. рк. ндадж, что является общим именем для всех их царей, подобно тому как Филаншах — имя всех царей Сарира. Столица Алана называется Магас, что означает «Муха». Помимо этого города царь владеет замками и местами отдохновения и (время от времени) переезжает туда на жительство» (24, с. 204). Как видим, аланский царь носит наследственный (общий для всех царей) титул керкундедж — вероятно, хазарского происхождения (24, прим. 73) — имеет свою столицу Магас и владеет загородными резиден­циями— замками и «местами отдохновения». Нет никакого сомнения в том, что перед нами — крупнейший аланский феодал. Одновременно с Масуди другой арабоязычный автор X в. Ибн-Русте свидетельствует, что «царь аланов называется Б. гайр, каковое (имя) при­лагается к каждому из царей» (24. с. 221), т.е. и в этом случае речь идет о постоянном, наследственном титуле, как одной из инсигний царской власти. И. Маркварт и В. Ф. Минорский убедительно исправляют Б. гайр на Багатар (23, с. 168; 24. с. 221) (в значении «богатырь»), что зафик­сировано также в грузинской хронике «Картлис Цховреба» в форме Ос-Багатар (80, с. 20; «Осетинский богатырь»). Каково было соотношение этих двух одновременно существовавших титулов — неясно. В этой связи на­помним указание Ибн-Русте о том, что «аланы состоят из четырех племен, но почет и царство принадлежат у них племени, называемому Д. хсас (что В. Ф. Минорский исправляет на Рухс-Ас—«светлые аланы» (24, с. 221). Не исключено, что одновременное существование двух разных царских титулов объясняется этой племенной раздробленностью алан: вожди одних племен могли именоваться титулом «керкундедж», вожди других — титулом «багатар», а источники Масуди и Ибн-Русте были различными. Но при таком объяснении Ибн-Русте не оставляет места для сомнений в том, что в его время в Алании происходила политическая централизация, ибо «почет и царство» (т.е. власть — В. К.) принадлежат племени Д. хсас во главе с его царем Багатаром. Что представляла собой столица Алании город Магас и где она находи­лась, неизвестно. Этимология названия аланской столицы окончательно не выяснена: по Н. А. Караулову, это «благочестие», по В. Ф. Минорскому, «Муха» — с чем справедливо не согласился А. П. Новосельцев, пишу­щий, что объяснение В. Ф. Минорского сомнительно «прежде всего пото­му, что невозможно объяснить, почему город в Центральном Кавказе носит столь странное, да еще персидское название» (81, с. 133). Сам А. П. Новосельцев предлагает в качестве гипотезы иную, и надо признать, интересную интерпретацию: название аланской столицы происходит либо от венгерского «магаш» — «высокий», либо от скифо-аланского «маз(а)» — «большой», «высокий». Наиболее убедительной нам представляется по­следняя этимология. Наконец отметим, что И. Маркварт попытался на­звание города Магас (вар. Маас) связать с названием главного аланского племени Д. хсас (по Ибн-Русте), так как в обоих случаях мы имеем этни­ческий формант «ас» (23, с. 167). Мысль И. Маркварта заслуживает вни­мания хотя бы потому, что главный город Алании должен был скорее всего находиться на территории главного и политически доминирующего аланско­го племени, из среды которого происходил и сам царь алан. Таким племенем было племя Рухс-ас (по конъектуре В. Ф. Минорского). Местоположение аланской столицы сколько-нибудь надежно не уста­новлено, и любая из выдвинутых версий не обставлена достаточными аргу­ментами, в том числе и версия Н. А. Караулова и В. Ф. Минорского о локализации города Магас в плоскостной части Чечено-Ингушетии или в районе г. Владикавказа (82, с. 73, прим. 101; 24, с. 145). Здесь предстоит, дальнейшая исследовательская работа. Одним из наиболее крупных аланских царей был Дургулель «Великий», сведения о котором сохранились в «Картлис Цховреба». Дургулель имел широкие династические связи, характеризующие его политическое значение в международных делах XI в.: сестра Дургулеля Борена была замужем за грузинским царем Багратом IV (80, с. 32), а византийский император Михаил Дука был женат на дочери Баграта IV и Борены — Марии, которую Зонара называет Марией из алан, Анна Комнина — Марией Аланской (82, с. 119). Как видим, Мария Аланская была племянницей Дургулеля. Восторженное описание красоты Марии приводит Анна Комнина, заклю­чающая: «Ни Апеллес, ни Фидий, ни какой-либо другой скульптор никогда не создавали подобных статуй». Не скупится на комплименты и Михаил; Пселл: «Не стану воздавать царице хвалу за ее род, богатством и древностью превосходящий любой царский, хватит с нее нрава несравненного и красоты неподражаемой» (83, с. 192). Вторично Мария Аланская вышла замуж за императора Никифора III Вотаниата (1078—1081 гг.; 84, с. 290). Благодаря этим бракам Дургулель вступил в родственные отношения с пра­вящими домами Грузии и Византии — наиболее значительных христианских государств, лежащих недалеко от Алании, принявшей христианство в начале X в. Эти отношения отразились в ряде совместных военных выступлений, о которых мы упоминали выше в главе IX. Во время правления Баграта IV (1027—1072 гг.), а именно в 1062 и 1065 гг., аланы дважды через Дарьяльский проход вторглись в Арран и опустошили его, «захватив много исламских земель» (24, с. 75, 145). Согласно «Картлис Цховреба», в ходе борьбы с мусульманским эмиром Падлоном Баграт IV призвал царя овсов Дургулеля с сорока тысячами овсов и «под водительством сына своего Георгия куропалата опустошил Гандзу, по­лонил и захватил добычи несметно...». Затем по приглашению Багра­та IV «царь овсов с радостью отправился со всеми своими главарями и, пройдя дорогу Абхазскую, пришел в Кутатиси». Отсюда овсские гости при­были в Картли, где у Надарбазеви (недалеко от Гори — В. К.) их ждал Баг­рат IV. «Собрались совместно в Казуне. И была радость и раздавались гро­могласные и высокие звуки литавр и труб. И прибывали совместно дней двенадцать в покое и радости всеобщей. Но по причине зимы заторопились (овсы) и одарил (Баграт) царя овсов и всех его вельмож дарами. Проводили их и те удалились радостные» (86, с. 76). Роскошный феодально-рыцарский пир, типичный для аристократическо­го быта той эпохи, несомненно, знаменовал успешные военные акции алан и грузин 1062—1065 гг. против соседнего мусульманского Аррана. Оценивая внутреннее положение Алании в свете изложенных фактов, мы должны обратить внимание на то, что Дургулель одинаково свободно пользуется как Дарьяльским проходом, так и перевалами в районе верховьев Кубани, ибо в Кутаис он прибывает через Абхазию (87, с. 81). В этом можно видеть косвенное свидетельство известной политической монолитности Алании во второй половине XI в. и наличия в ней института сильной царской власти. Для нас интересно и то, что царь Дургулель прибыл в Грузию в окру­жении «всех вельмож». Это крайне скупое свидетельство «Картлис Цховреба» приоткрывает завесу, скрывающую от нас детали социальной структу­ры аланского общества X—XI вв., и мы со всей очевидностью видим его яр­кий феодальный облик. Не менее активное участие Дургулель принимал и в византийских делах. Уже в 1071 г., когда Михаил VII Дука вступил на престол и женился на красавице Марии Аланской, аланы появляются в составе византийской армии и участвуют в сражении с сельджукским султа­ном Алп-Арсланом при Манцикерте (84, с. 286). В правление императора Михаила VII Дуки (1071 — 1078 гг.) произошло крупное антиправитель­ственное восстание во главе с франком Урзелием. В связи с этим Никифор Вриенний сообщает, что император послал Никифора Палеолога к «прави­телю Алании» за помощью. Никифор Палеолог привел из Алании 6 тыс. воинов, но платить было нечем, и почти все аланы ушли (88, с. 78). Вриенний не называет имени аланского правителя, но хронология событий свидетель­ствует, что это мог быть Дургулель. Дургулель Великий — наиболее заметная фигура на политическом гори­зонте Алании XI в., но она не могла вырасти без предшествующей традиции. Узы связей между феодальными классами Алании, Грузии и Византии мы наблюдаем и в период до правления Дургулеля. Выше говорилось об алан-ских «царях» Саросии и Итаксисе, бывших верными союзниками византий­цев. К ним следует добавить мало известную в литературе фигуру Констан­тина Аланского. Хронологически он непосредственно предшествует Дургу-лелю (первая половина — середина XI в), невероятно, его деятельность протекала не в Алании, а в Византии. Известия о Константине Аланском очень скупы. Мы знаем лишь, что, по данным византийского писателя Кедри­на, при императоре Константине IX Мономахе (1042—1055 гг.) некоему Константину Аланскому был пожалован чин магистра (89, с. 153) и что отряд Константина Аланского в составе объединенного армяно-византий­ского войска в 1045 г. участвовал в походе на Двин (90. с. 170). В. Г. Васильевский пишет о Константине Аланском как вассале Византии (91. с. 266), а это, как и близкие контакты с византийским правительством, дает нам повод подумать о возможной родственной связи Константина Алан­ского с еще одной юной и привлекательной аланкой, находившейся в 40-50-х годах XI в. в Константинополе в качестве заложницы. Имя ее неизвестно. После смерти императрицы Зои Константин IX Мономах приблизил аланку к себе и сделал ее своей фавориткой, удостоив высокого звания севасты. Как рассказывает Михаил Пселл, он «определил ей царскую стражу, распах­нул настежь двери ее желаний и излил на нее текущие золотые реки, потоки изобилия и целые моря роскоши». Многое «отправилось к варварам, и впер­вые тогда аланская земля наводнилась богатствами из нашего Рима, ибо один за другим непрерывно приходили и уходили груженые суда, увозя ценности, коими издавна вызывало к себе зависть Ромейское царство..., дважды, а то и трижды в год, когда к юной севасте приезжали из Алании слуги ее отца, самодержец публично показывал им ее, провозглашал ее своей супругой, именовал царицей» (83, с. 116—117). После смерти Константина IX Мономаха фортуна отвернулась от алан­ской фаворитки — она вновь стала обычной заложницей. Но нас в данном случае интересует иное: Константин Аланский — вассал Византии (чего не­льзя сказать о Дургулеле.— В. К.), как вассал он должен был давать залож­ников в Константинополь, и неизвестная по имени аланская заложница могла быть его дочерью или близкой родственницей, о чем свидетельствуют весьма частые визиты наезжавших из Алании «слуг ее отца». Интересно свидетельство Пселла о вывозе массы товаров византийского производства в Аланию при Константине Мономахе. «Аланская земля на­воднилась и тогда богатствами», среди которых видное место должны были занимать прекрасные византийские ткани, образцы которых открыты нами в известном катакомбном могильнике XI—XII вв. у станицы Змейской Северо-Осетинской ССР. Фрагементы аналогичных тканей обнаружены также в катакомбном могильнике X—XII вв. Рим-горы близ Кисловодска. Много тканей шелковых, некогда красного цвета и обильно украшенных аппли­кациями из золоченой кожи; кожа расшивалась волоченым золотом в виде тонкой нити (92, с. 53). Это византийские импорты, попавшие в аланские катакомбы в XI в.— возможно, на фоне тех оживившихся экономических связей, о которых пишет Михаил Пселл. В том же X в. в византийских источниках появляется титул эксусиократор, прилагаемый к царям Алании. Впервые он употреблен Константа-ном VII Багрянородным в «Об управлении Империей» (17. с. 51, 53) и в «Церемониях византийского двора» (78, с. 688). Буквальный перевод с греческого — «обладатель власти». Как отмечает Г. Г. Литаврин, титул эксусиократор был одним из византийских наименований правителя ино­земного народа, а «сходный термин эксусиаст употреблялся примени­тельно как к могущественным Фатимидам, так и к аланам и авазгам — вассалам Византии» (17, с. 332, прим. 2). Касаясь данного вопроса, К. Н. Юзбашян пишет: «И архонт архонтов Великой Армении, и эксусиократор Ала­нии были духовными сыновьями византийского императора, но различия в титулатуре другой системы обусловливали разницу в их положении также и в правовом аспекте» (90, с. 90). Если это так, положение аланского царя было особым и потребовало употребления термина, который, по любезному разъяснению С. Н. Малахова, прилагался только к правителю Алании. В чем состояло это особое положение царей Алании? Исходя из посылки А. П. Каждана о том, что экскуссия — пожалование податных привилегий (93, с. 83), я посчитал, что царь Алании приравнивался по своей юрисдикции к императорам Византии (87, с. 79). Сейчас это недоразумение, основан­ное на фонетическом сходстве понятий «эксусиаст» и «экскуссия», следует устранить: ни один иноземный правитель, в том числе и Алании, не мог быть приравнен к императору, тем более, что последний для всех окрестных влас­тителей признавался «духовным отцом». Истинное значение особого стату­са аланских царей X—XII вв. как эксусиократоров для нас пока остается неясным; можно лишь предположить, что оно было связано с военно-политическим потенциалом и стратегическим положением Алании, ее политической независимостью и суверенитетом ее царей. В этом смысле не вы­зывает удивления применение византийского термина «василисса» к Ирине Аланской, о чем М. В. Бибиков пишет: «Речь идет о самостоятельном государстве, равноправном с Империей ромеев: византийскому василевсу (императору.— В. К.) соответствует аланская василисса» (94, с. 143). Появившись в первой половине X в., титул эксусиократор был в упот­реблении до XII в. В 1884 г. известный французский византинист Г. Шлюм­берже опубликовал приобретенную им в Константинополе византийскую печать с изображением Богоматери и надписью, содержащей титул « Гавриил эксусиократор Алании» (95, с. 430). Г. Шлюмберже указывает, что впер­вые на византийской печати обнаружен этот титул и «имя княжества Алании, расположенного на северном склоне Кавказа». Эксусиократор Алании и Абазгии, по Г. Шлюмберже, «были в своих странах подлинными сувере­нами, которых с Византией связывали только отдаленные вассальные связи». Интересны дальнейшие соображения Г. Шлюмберже: «Титул эксу­сиократор, который наделен императорской властью и величием, как пред­ставляется, специально был предназначен для князя Алании», Наряду с именем ранее нам не известного правителя Алании Гавриила, Г. Шлюм­берже называет имя другого алана — эксусиократора Росмика, упоминаемо­го Анной Комниной (82, с. 353, с. 600, прим. 1333). Время печати Гавриила, по Г. Шлюмберже,— X в. (95, с. 431), т.е. время Константина VII Багря­нородного. Эксусиократор Алании Росмик жил в конце XI — начале XII в. и, вероятно, (если он не пребывал постоянно в Византии) сменил Дургулеля, который также, наверное, имел титул эксусиократора. После Росмика ти­тул эксусиократора больше не встречается, что можно поставить в связь с определенным ослаблением Алании, наступившем в XII в. по причине на­чавшейся феодальной раздробленности. Введение византийской дипломатией специального титула эксусиокра­тора для аланских царей свидетельствует о том, что в X—XII вв. Алания действительно представляла сильное государственное объединение, наде­ленное авторитетной центральной властью. У нас есть основания считать, что в X—XI вв. эта власть аланских царей распространялась на всю терри­торию Алании от ее западных границ до восточных (87, с. 79). В то же время можно полагать, что в это время в Алании существовали две властвующие династии, одна из которых (политически более влиятельная) возглавля­ла Верхнекубанскую Аланию, другая локализуется в восточной части Ала­нии — Ирхане (96, с. 123; 87, с. 77—80). В целом X—XI вв. представляются нам периодом подъема Алании, обусловленного как фактическим освобожде­нием от хазарской зависимости, так и активным процессом феодализации, на данном этапе сопровождавшимся усилением хозяйственных, этнических и политических связей, преобладанием тенденции централизации и оформле­нием раннесредневековой государственности с выраженным институтом царской власти во главе. Конечно, нет никакой необходимости идеализировать этот «золотой век» истории Алании и впадать в преувеличения: Аланская государственность была неразвитой, типичной для многих раннефеодальных обществ, когда элементы догосударственной системы управления (старая родоплеменная знать, народное собрание, адаты и т. д.) переплетались с элементами го­сударства. Это было племенное объединение с чертами государственности. Отсутствие разветвленного государственного аппарата, вероятно, и регу­лярного войска (при наличии феодальных дружин), своей монетной системы, общегосударственной письменности свидетельствует о «варварском» ха­рактере этого непрочного политического образования. Многоукладность, экономическая и этноплеменная пестрота не были преодолены и в период наибольшего подъема Алании, а дальнейшее углубление феодализационного процесса постепенно усиливало крупных феодалов на местах и форсировало тенденции партикуляризма и децентрализации. В следующем — XII столетии — мы наблюдаем уже иную картину. А. П. Новосельцев правильно отметил, что если источники XI в. говорят об аланском царстве наряду с Сариром, как крупнейшем объединении на Се­верном Кавказе, то в XII в. положение изменилось, что было связано «как с какими-то изменениями внутри аланского общества, так и с усилением Грузии и экспансией кипчаков (половцев) из Подонья на Северный Кав­каз». Очевидно, с ослаблением Алании и потерей части восточных облас­тей, отторгнутых кипчаками, можно связать и сообщение Йакута (первая треть XIII в.) о том, что у алан нет известного большого города (81, с. 134). Царей XII в. мы знаем только по «Картлис Цховреба», но они уже не выгля­дят так внушительно, как Дургулель. Существенно, что уже в начале XII в. грузинская хроника говорит о «царях» Осетии (Алании) во множествен­ном числе. Царь Грузии Давид III Строитель (1089—1125 гг.), занятый борьбой с сельджуками и нуждавшийся в военной помощи, обращается за ней к кипчакам, к концу XI — началу XII в. наводнившим степи Предкав­казья. Весьма в этой связи характерно, что Давид III не обращается за помощью к аланам, хотя в войне 1111 г. с -султаном Ганджи Меликом на стороне Давида, по свидетельству Маттеоса Урхаеци, выступало 500 алан­ских воинов (тогда как кипчаков 15 тысяч!) (97, с. 54). Однако аланы были еще сильны, ибо кипчаки боятся сами идти через аланские земли в Грузию. «По этой причине сам царь Давид отправился в Осетию, взяв с собой глав­ного секретаря Георгия Чкондидели, человека весьма, опытного и мудрого. Когда царь прибыл в Осетию, то все цари овсов и все «мтавары» их пред­стали перед ним». Овсы и кипчаки отдали друг другу заложников, «утвер­дили между собой мир и любовь», царь Давид «открыл крепости Дариальские и все врата Овсетии и Кавказа» и перевел в Грузию 40 тыс. воинов вместе с их семьями (80, с. 36). Ориентация Грузии на новую политическую силу — кипчаков — сказа­лась и в браке Давида III с дочерью половецкого хана Шарукана Гурандухт (80, с. 35). Изменение политической ориентации грузинского двора в пользу кипчаков можно расценивать как ослабление Алании после смерти Дургулеля (видимо, в 80-х годах XI в.), а указание «Картлис Цховреба» на «царей овсов» надо понимать как первые признаки начинающейся фео­дальной раздробленности и политического распада недавно единой и силь­ной Алании. Отметим, что описанные выше события, относящиеся к пересе­лению кипчаков в Грузию, датируются 1118 г. (98, с. 194). Ко второй половине XI в. относится сообщение «Картлис Цховреба» о браке грузинского царя Георгия III (1156—1184 гг.) и Бурдухан — дочери «овсского царя Худдана». Этот брак свидетельствует о еще продолжавшемся интересе Грузии к союзу с аланами и о сохранении ими значительного влияния, несмотря на только что отмеченные обстоятельства. По словам грузинской хроники, Бурдухан «превосходила всех женщин своей добротой, мудростью, разумом, красотой и миловидностью; подобную ей невесту Грузия никогда еще не видывала... От нее только и могла родиться такая женщина, как Тамара...» — будущая царица Грузии. Отношения между Георгием III и Худданом были настолько близкими, что, согласно той же «Картлис Цховре­ба», Георгий III по временам приезжал в страну алан (редкое для грузинских хроник употребление «аланы», а не «овсы». — В. К.) на охоту (80, с. 38). Еще при жизни (в 1178 г.) Георгий III возвел на престол свою единствен­ную дочь Тамару — полуаланку по крови, ставшую легендарной историчес­кой личностью. Во время Тамары (ум. в 1213 г.) грузинское царство доби­лось военно-политических успехов, широко раздвинув свои границы и вклю­чив в сферу своего влияния Трапезундскую империю и северокавказских горцев. В 1185 г. Тамара вышла замуж за сына русского князя Андрея Боголюбского Юрия (в Грузии названного Георгием), но через два года с ним разошлась и в 1189 г. вышла замуж вторично — за «сына царя овсов» Да­вида Сослана, происходившего из осетинского ответвления грузинского царского рода Багратиони. Давид Сослан воспитывался при грузинском дво­ре бездетной «вдовой овсского князя» — теткой Тамары Русудан. Летопись рисует весьма привлекательный образ Давида Сослана: «Давид был юноша красивый, хорошо сложенный, широкоплечий, имел лицо красивое и умерен­ное телосложение; по своему происхождению он вполне был достоин быть царем; он был хорошо воспитан и выдержан, был проворен и силен и превос­ходил всех своей отвагой и умением стрелять из лука, верховой ездой и гарцованием, ученостью и добротой» (80, с. 38—39). Будучи мужем и соправителем Тамары, Давид Сослан принимал актив­ное участие в государственных делах и руководил многими военными опера-. циями, принесшими славу грузинскому оружию. При его личном участии было подавлено крупное восстание феодалов в 1191 г. во главе с первым мужем Тамары Юрием, в 1195 г. в битве при Шамхоре были разгромлены войска сельджукских султанов во главе с Абубекиром, в 1204 г. взята турецкая крепость Каре, в 1205 г. в Басианском сражении разбиты войска западно-турецких правителей во главе с султаном Рукн-ад-Дином. «Шамхорская и Басианская битвы во многом способствовали превращению Грузии в одно из могущественных государств Ближнего Востока»,— пишет по этому поводу Ю. С. Гаглойти (99, с. 120—121). Как видим, феодально-династические связи между Аланией и Грузией в конце XII — начале XIII в. были активными и плодотворными, содейство­вавшими высшему военно-политическому и культурному подъему грузинско­го государства эпохи Шота Руставели. В истории дружественных алано-осетино-грузинских отношений эти годы — одни из самых ярких. Однако процесс политической децентрализации внутри Алании про­должался независимо от успехов представителей алано-овсских феодальных кругов в Грузии. Определенные указания на это содержатся в поэтическом «Диване» Хакани, говорящем о нападении дербентских войск на Ширван в 1173 г. В составе дербентских войск были аланы, русы и хазары (24, с. 186). Необходимо учесть, что в это время Ширван установил тесные брач­ные связи с Грузией и пользовался поддержкой грузинского царя Георгия III, женатого на дочери аланского царя Худдана Бурдухан. В свете этих фактов трудно допустить, что Худдан инспирировал нападение своих подчиненных на союзников и друзей зятя—Георгия III. Скорее здесь следует видеть сепаратное выступление одного из феодальных князей Восточной Алании, со­седившей с Дагестаном. То, что вряд ли было возможным еще сто лет назад при Дургулеле, стало возможным при Худдане. В первой половине XIII в. феодальная раздробленность Алании стала настолько типичным явлением, что, прямо или косвенно, фиксировалась современниками. Наиболее ярко этот «удельный период» описал лично побывавший в Алании в 1236 г. доминиканский монах — венгр Юлиан. Как свидетельствует Юлиан, в Алании «сколько селений, столько и вождей, и ни один из них не имеет подчиненного отношения к другому. Там постоянно идет война вождя против вождя, села против села. Во время пахоты все люди одного селения при оружии вместе идут на поле, вместе также и жнут и так делают по всему пространству той земли; и если есть у них какая-либо на­добность вне селения, добыча ли леса и другая работа, то они равным образом идут все при оружии... у них человекоубийство не считается ни за что» (100, с. 78—79). О том же почти одновременно с Юлианом пишет аланский епископ Феодор: «... Отличия моих пасомых — убийства прежде всего и прочие виды смертей» (101, с. 27). Политический распад недостаточно прочного государственного объеди­нения, усиление феодалов на местах привели к тому, что центральная власть в стране стала фикцией, ослабли и без того непрочные экономические связи между различными районами Алании, оказался разрушенным наме­тившийся прогрессивный процесс этнической консолидации племен и сло­жения аланской феодальной народности. Страна была раздираема междоусо­бицами, помноженными на пережитки патриархально-родовых отношений. Источники XIII в. аланских царей уже не знают. Ко времени татаро-мон­гольского нашествия Алания распалась на ряд более или менее крупных фео­дальных владений, враждующих между собой. Все это, вызванное далеко зашедшей феодализацией, облегчило татаро-монголам завоевание Алании и обусловило ее катастрофу, о чем мы будем говорить дальше. ЛИТЕРАТУРА 1. Прокопий из Кесарии. Война с готами. Перев. С. П. Кондратьева. М., 1950. 2. КулаковскийЮ. А. Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев, 1899. 3. Таглойти Ю. С. Аланы и вопросы этногенеза осетин. Тбилиси, 1966. 4. Артамонов М.И. История хазар. Л, 1962. 5. Пигулевская Н. В. Сирийские источники по истории народов СССР. М.-Л, 1941. 6. Прокопий Кесарийский. История войн римлян с персами. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1880. 7. И н а л - И п а Ш. Д. Вопросы этнокультурной истории абхазов. Сухуми. «Алашара», 1976. 8. Анбачадзе 3. В. Из истории средневековой Абхазии (VI—XVII вв.). Сухуми, 1959. 9. Избранные отрывки из «Истории» Агафия Миринейского. Перев. М. В. Левченко. ВВ, т. III, 1950. 10. Византийские историки. Перев. С. Дестуниса.- Спб., 1860. 11. Зетейшвили С. Г. Сведения об аланах в «Хронографии» Феофана. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М, 1976. 12. Hudud al-Alam. Translated and explained by V. Minorski. London, 1937. 13. Из нового списка географии, приписываемой Моисею Хоренскому. Перев. К. Патканова. ЖМНП. 1883. март. 14. Миллер В. Ф. Осетинские этюды, ч. Ill, M, 1887. 15. Гадло А. В. Этническая история Северного Кавказа IV—X вв. Изд. ЛГУ, 1979. 16. Кузнецов В. А. Аланские племена Северного Кавказа. МИА СССР № 106. М. 1962. 17. Багрянородный Константин. Об управлении Империей. М, «Наука», 1989. 18. Каминская И. В., Каминский В.Н. Исследования Первомайского городища в до­лине реки Большой Лабы. В кн.: XIV Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа (тезисы докладов). Орджоникидзе, 1986. 19. Алексеева Е. П. О чем рассказывают археологические памятники Карачаево-Черке­сии. Черкесск, 1960. 20. Минаева Т. М. К истории алан Верхнего Прикубанья по археологическим данным. Ставрополь, 1971. 21. Кузнецов В. А. Алания в X—XIII вв. Орджоникидзе, «Ир», 1971. 22. Нарты. Эпос осетинского народа. М., 1957. 23. Marqart J. Osteuropaische und ostasiatische Streifzuge. Leipzig, 1903. 24. Минорский В.Ф. История Ширвана и Дербенда X—XI веков. М, 1963. 25. Ferrand J. Ze Tufhat al-albab de Abu Hamid al-Andalusi al-Jarnati. JA, CCVII, Paris, 1925. 26. Мамаев X. M. Новые аланские могильники в плоскостной и предгорной Чечено-Ингу­шетии. В кн.: Тезисы докладов IV Крупновских чтений по археологии Кавказа. Орджо­никидзе, 1974. 27. Шихсаидов А. Р. Книга ат-Табари «История посланников и царей» о народах Се­верного Кавказа. В кн.: Памятники истории и литературы Востока. М., 1986. 28. Гадло А. В. Северный Кавказ в IV—X веках (проблемы этнической истории). Л, 1984 (рукопись докт. дис). 29. Кузнецов В. А. Дургулель Великий и Нижний Архыз. В кн.: Методика исследования и интерпретация археологических материалов Северного Кавказа. Орджоникидзе, 1988. 30. Кузнецов В. А. Некоторые вопросы этногенеза осетин по данным средневековой ар­хеологии. В кн.: Происхождение осетинского народа. Орджоникидзе, 1967. 31. Кузнецов В. А. Аланская культура Центрального Кавказа и ее локальные варианты в V—XIII вв. СА. 1973.2. 32. Абрамова М.П. К вопросу об аланской культуре Северного Кавказа. СА. 1978, 1. 33. Плетнева С. А. От кочевий к городам. М., 1967. 34. Крупное Е. И. Древняя история Северного Кавказа. М., 1960. 35. Бейлис В. М. Народы Восточной Европы в кратком описании Мутаххара ал-Макдиси (X в.) В кн.: Восточные источники по истории народов Юго-Восточной и Центральной Европы, II, М., 1969. . 36. Абрамова М.П. Исследование Нижне-Джулатского могильника в 1967 г. КСИА. вып. 124, 1970. 37. Алексеев В. П. Происхождение народов Кавказа. М, «Наука», 1974. 38. Алексеев В. П., Беслекоева К. X. Краниологическая характеристика средневекового населения Осетии. В кн.: Средневековые памятники Северной Осетии. МИА СССР № 114, 1963. 39. Ибн-Хаукаль. Из книги путей и царств. Перев. Н. А. Караулова. СМОМПК. вып. XXXVIII, Тифлис, 1908. 40. Кузнецов В. А. Путешествие в древний Иристон. М. «Искусство», 1974. 41. Виноградов В.В., Чокаев К. 3. Древние свидетельства о названиях и размещении нахских племен. В кн.: Археолого-этнографический сборник. Грозный, 1966. 42. Абаев В. И. Этноним «хазар» в языках Кавказа. ИСОНИИ, т. XXVII. Языкознание. Орджоникидзе, 1968. 43. Кузнецов В. А. Алания и Византия. В кн.: Археология и традиционная этнография Северной Осетии. Орджоникидзе, 1985. 44. Баладзори. Книга завоевания стран. Перев. П. К. Жузе. Баку, 1927. 44-а. Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских. Спб., 1870. 45. Афанасьев Г. Е. Этническая территория буртасов во второй половине VIII — начале X в. СЭ. 1984. 4. 46. Афанасьев Г. Е. Исчезнувшие народы. Буртасы. «Природа», 1985. 2. 47. Афан асьев Г. Е. Население лесостепной зоны бассейна Среднего Дона в VIII—X вв. (аланский вариант салтово-маяцкой культуры). Археологические открытия на новострой­ках, вып. 2, М., «Наука», 1987. 48. Вахушти. География Грузии. Перев. М. Г. Джанашвили. ЗКОИРГО. кн. XXIV, вып. 5. Тифлис, 1904. 49. Пфаф В. Б. Материалы для истории осетин. ССКГ. вып. V. Тифлис, 1871. 50. Андрон икашвили М.К. Очерки по ирано-грузинским языковым взаимоотношени­ям, I. Тбилиси, 1966. 51. Цулая Г. В. Отрок Шарукан-Атрака Шараганисдзе. КЭС, VIII. М., «Наука», 1984. 52. Добродомов И. Г. Из аланских следов в топонимике Европейской части СССР. В кн.: Имя — этнос — история. М, 1989. 53. Чеченов И. М. Раскопки городища Нижний Джулат в 1966 году. УЗКБНИИ, т. XXV, Нальчик, 1967. 54. Венецианская хроника Мартина Канале с основания города до 1275 года. Перев. Е. С. Зевакина. Архив СОНИИИФЭ. фонд 4, дело № 2. 55. Робакидзе А. И. Некоторые черты горского феодализма на Кавказе, СЭ, 1978, 2. 56. Гутнов Ф. X. К вопросу об общественном строе Алагирского общества (XIV—XVIII вв.). В кн.: Археология и традиционная этнография Северной Осетии. Орджоникидзе 1985. 57. Чиковани Г. Д. Из общественного строя осетин-ныхас. Автореферат канд. дис. Тбилиси, 1973. 58. Чочиев А. Р. Пережитки военно-демократического уклада в общественном быту осетин в прошлом. Автореферат канд. дис. Тбилиси, 1979. 59. Абаев В. И. Историко-этимологический словарь осетинского языка, т. I. М.-Л., 1958. 60. Археологические исследования в РСФСР 1934—1936 гг. М.—Л., 1941. 61. Кузнецов В. А. К вопросу о производстве стали в Алании. В кн.: Кавказ и Восточная Европа в древности. М., «Наука», 1973. 62. Абаев В. И. Об иранских названиях стали. В кн.: Иранский сборник. К семидесяти­летию проф. И. И. Зарубина. М., 1963. 63. Иессен А. А. К вопросу о древнейшей металлургии меди на Кавказе. ИГАИМК, вып. 120. 1935. 64. Щастливцев С. Садонский рудник. ССК, т. II. Тифлис, 1872. 65. Ястребицкая А. Л. Западноевропейский город в средние века. ВИ. 1978, 4. 66. Армянские источники об аланах, сост. Р. А. Габриелян. Вып. II. Ереван, 1985. 67. Иерусалимская А. А. «Великий шелковый путь» и Северный Кавказ. Л, 1972. 68. Тизенгаузен В. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. т. I. Спб., 1884. 69. Якубовский А. Рассказ Ибн ал-Виби о походе малоазиатских турок на Судак, половцев и русских в начале XIII в. ВВ. т. XXV, 1928. 70. Абаев В. И. Осетинский социальный термин алдар. ИСОНИИ, т. XXVII, языкознание. Орджоникидзе, 1968. 71. Маркс К., Энгельс Ф., соч., т. 23. 72. Мровели Леонти. Жизнь картлийских царей. Перев. Г. В. Цулая. М., «Наука», 1979. 73. Памятники армянской агиографии, вып. 1. Перев. К. С. Тер-Давтян. Ереван, 1973. 74. Менандр Византиец. Продолжение истории Агафиевой. Византийские историки. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1860. 75. Иловайский Д. Разыскания о начале Руси. М., 1882. 76. В артоль д В. В. Аланы. Соч., т. II, ч. I. M., 1963. 77. Коковцов П. К. Еврейско-хазарская переписка в X в. Л, 1932. 78. Constantine Porphyrogehitus. De cerimoniis aulae Byzantinae. Bonnae, II, 1829. 79. Вруцкус Ю. Д. Письмо хазарского еврея от X века. Берлин, 1924. 80. Джанашвили М.Г. Известия грузинских летописей и историков о Северном Кавказе и России. СМОМПК, вып. XXII. Тифлис, 1897. 81. Новосельцев А. П. К истории аланских городов. МАДИСО, т. II, Орджоникидзе, 1969. 82. Комнина Анна. Алексиада. Перев. Я. Н. Любарского. М., «Наука», 1965. 83. Пселл Михаил. Хронография. Перев. Я. Н. Любарского. М., «Наука», 1978. 84. История Византии, т. 2. М., «Наука», 1967. 85. Minorsky V. Studies in Caucasian history. Camdridge Oriental series, № 6, London, 1953. 86. Летопись Картли. Перев. Г. В. Цулая. Тбилиси, «Мецниереба», 1982. 87. Кузнецов В. А. Дургулель Великий и Нижний Архыз. В кн.: Методика исследования и интерпретация археологических материалов Северного Кавказа. Орджоникидзе, 1988. 88. Исторические записки Никифора Вриенния. Византийские историки. Перев. С. Дестуниса. Спб., 1858. 89. Скабаланович Н. Византийское государство и церковь в XI веке. Спб., 1884. 90. Юзбашян К. Н. Армянские государства эпохи Багратидов и Византия IX—XI вв. М., «Наука», 1988. 91. Васильевский В. Г. История Византии и период Комнинов. Спб., 1884—1885. 92. Соболев Н.Н. Очерки по истории украшений тканей. М.-Л., 1934. 93. Каждан А. П. Византийская культура (X—XII вв.). М., «Наука», 1968. 94. Бибиков М.В. Византийские источники по истории Руси, народов Северного Причерноморья и Северного Кавказа (XII—XIII вв.) В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М, «Наука», 1981. 95. Schlumberger J. Sidillographie de Г empire Byzantin. Paris, 1884. 96. Абаев В. И. Происхождение осетинских фамильных имен Царазонта и Агузата. «Ли­тературная Осетия», 60, 1982. 97. Урхаеци Маттеос. История. Перев. М. Дарбинян. Архив СОНИИ ИФЭ, ф. I., д. № 137-а. 98. Вердзенишвили Н., Джавахишвили И., Д ж анаши я С. История Грузии, ч. I. Тбилиси, 1946. 99. Гаглойти Ю. С. Средневековые летописи о Давиде Сослане. «Литературная Осетия»,33, 1969. 100. Аннинский С. А. Известия венгерских миссионеров XIII—XIV вв. о татарах и Восточной Европе. «Исторический архив», III, 1940. 101. Епископа Феодора «Аланское послание». Перев. Ю.. Кулаковского. ЗООИД, т. XXI, Одесса, 1898. <a href="http://iratta.com/2007/06/09/11_kavkazskaja_alanija_pervaja_chast.html" >ЧИТАТЬ ПЕРВУЮ ЧАСТЬ</a> Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/06/09/11_kavkazskaja_alanija_pervaja_chast.html Выше мы почти не касались социально-экономической истории алан, изученной еще не достаточно и весьма не равномерно. Не говоря вновь о ко­чевых и полукочевых племенах сираков, аорсов, языгов, роксолан и других поздних сарматов, переживавших период разложения родового строя, обра­тимся к внутренней истории алан Северного Кавказа — основной их терри­тории после гуннского нашествия. Рассматривать все существующие ма­териалы по этой обширной теме здесь нет возможности, и мы остановимся лишь на некоторых ее аспектах, дающих общее и в то же время достаточно конкретное представление о северокавказской Алании и ее структуре. История Алан 00mN1ck Sat, 09 Jun 2007 23:53:35 +0400 Глава XI КАВКАЗСКАЯ АЛАНИЯ первая часть Выше мы почти не касались социально-экономической истории алан, изученной еще не достаточно и весьма не равномерно. Не говоря вновь о ко­чевых и полукочевых племенах сираков, аорсов, языгов, роксолан и других поздних сарматов, переживавших период разложения родового строя, обра­тимся к внутренней истории алан Северного Кавказа — основной их терри­тории после гуннского нашествия. Рассматривать все существующие ма­териалы по этой обширной теме здесь нет возможности, и мы остановимся лишь на некоторых ее аспектах, дающих общее и в то же время достаточно конкретное представление о северокавказской Алании и ее структуре. Прежде всего коснемся вопроса о границах Алании. Он сложен, ибо территория аланского этноса и территория политического объединения Алания не совпадали, они были подвижны, политически не стабильны и менялись во времени в зависимости от обстоятельств. Источники чрезвычайно скупы и. позволяют в комплексе с археологическими памятниками и пока еще очень слабо изученной топонимикой (а она имеет существенное значение) наметить лишь приблизительную схему пространственного разме­щения Алании. Наиболее ранний источник по интересующему нас вопросу — авторитет­ный византийский историк VI в. Прокопий Кесарийский так характеризует пределы страны алан: «Всю эту страну, которая простирается от Кавказа до Каспийских ворот, занимают аланы» (1, с. 381). Сведения Прокопия достаточно туманны. В самом деле, если «Каспийские ворота» Проко­пия — это Дарьяльский проход (2, с. 10, 46), то что следует понимать под «Кавказом», от которого он начинает свой отсчет? «В приведенном опре­делении Прокопия территории алан нет указания на ее размеры, так как указан собственно только один географический пункт, наиболее известный в об­ласти, которую занимали аланы»,— пишет по этому поводу Ю. А. Кулаковский (2, с. 46—47). Ю. С. Гаглойти в «Кавказе» Прокопия видит Эльбрус (3, с. 136.), но это отождествление возможно, но не доказуемо. Спорной нам кажется и вторая географическая веха Прокопия — «Каспийские ворота». Отсюда вытекает, что к востоку от Дарьяльского прохода алан не было. Этому, однако, противоречит другой автор VI в. сириец Захария Ритор, помещающий алан к северу от Каспийских ворот — Дербента (4, с. 83) рядом с болгарами: «За воротами (живут) булгары со (своим) языком, народ язы­ческий и варварский, у них есть города, и аланы, у них пять городов» (5, с. 165). В этой связи будет уместно напомнить рассказ Иоанна Эфесского (VI в.) о заселении болгарами страны алан Барсалии и города Каспий, что мы упоминали выше. Обитание алан к востоку от Дарьяльского прохода в VI—XII вв. нам представляется несомненным. Мы еще вернемся к этому вопросу. В других местах своих сочинений Прокопий несколько уточнил место­расположение алан: «За пределами абасгов до Кавказского хребта живут брухи, находясь между абазгов и аланов. По берегу же Понтийского моря живут зехи» (1, с. 383). И далее, согласно Прокопию, по соседству с алана­ми живут зихи, а за ними — гунны-сабиры (6, с. 221—-222). Зихи — крупное раннесредневековое адыгское племя, жившее по Черноморскому побережью Кавказа вплоть до устья р. Нечепсухо и, возможно, занимавшее часть Нижнего Прикубанья. Бесспорно указание Прокопия на соседство алан с Абхазией. Имя брухов, отделявших алан от абасгов, отложилось в названии реки Брухонта, упомянутой Псевдо-Аррианом и отождествляемой современ­ными исследователями с р. Мзымта (7, с. 213). Тем самым намечается неко­торая возможность локализации брухов в горной полосе западной части Абхазии (по 3. В. Анчабадзе — в верховьях Большой Лабы и Мзымты; 8, с. 34). Что касается гуннов-сабиров, их можно поместить в основном на Северо-Восточном и Центральном Кавказе и прилегающей части Предкавказья (4, с. 71, карта). Как видим, Прокопий помещает алан в средней части Северного Кавказа — от верховьев Терека до верховьев Кубани и Большой Лабы, где намечается их стык с горным племенем брухов. Указание Прокопия на соседство алан с зихами свидетельствует и о более западном обитании алан, возможно, до Нижнего Прикубанья. Византийские авторы VI в. Агафий и Менандр и автор VIII в. Феофан в своих сообщениях об аланах продолжают локализовать их в районах Се­верного Кавказа, прилегающих к Абхазии и Сванетии (9, с. 322—323; 10, с. 321—322; 11, с. 82), т. е. там, где размещает их Прокопий. Туже картину расположения аланских племен находим в новом списке «Армянской геогра­фии» VII в.: на Северо-Западном Кавказе — агваны, далее к востоку — пле­мя Аштигор, в названии коего В. Ф. Минорский справедливо усмотрел ар­мянскую передачу составного этнонима «Ас-дигор» (12, с. 445), а «за Ди­горами в области Ардоз Кацказских гор живут Аланы, откуда течет река Армна...» (13, с. 30; Терек.—В. К.). Область Ардоз (Артаз Моисея Хоренского и Гевонда) В. Ф. Миллер убедительно отождествил с Владикав­казской равниной (14, с. 107), а А. В. Гадло — с равниной Предкавказья (15, с. 165). Следовательно, новый список «Армянской географии» поме­щает алан в центральной части Предкавказья, близ Дарьяльского прохода и восточнее родственного аланам племени ас-дигор (16, с. 72—73), за­нимающего верховья Кубани и нынешнюю Кабардино-Балкарию. Новый список «Армянской географии» — единственный письменный источник, упоминающий дигоров, т. е. предков современных дигорцев, в целом же мы видим устойчивое размещение аланских племен на очерченной выше территории. Ряд указаний на пределы страны алан мы имеем в источниках X— XIII вв. Византийский император Константин VII Багрянородный (913— 959 гг.) в своем сочинении «Об управлении Империей» помещает алан восточнее Касахии (17, с. 175) —страны адыгов-кашаков (так осетины сейчас называют кабардинцев). Следовательно, западная граница Алании находилась восточнее Нижнего и Среднего Прикубанья, занятых адыгским этническим массивом. Где именно? Сейчас есть некоторая возможность ответить на этот вопрос. Аланские катакомбные могильники, высеченные в скалах, на западе доходят до р. Большая Лаба (с. Первомайское; 18, с. 54—55). За Большой Лабой они не известны, но здесь необходимо отме­тить, что раннесредневековые археологические памятники Краснодарского края изучены слабо и будущее может несколько изменить наши представле­ния. В археологической литературе уже указывалось на Большую Лабу как вероятную границу между аланами и адыгами (19, с. 25; 20, с. 181 — 182; 21, с. 11); определенное подтверждение этому мы видим в осетинском нартском эпосе, где рубежом между нартами и агурами названа река Уарп — Уруп (22, с. 167, 206). К аналогичным выводам на основании ираноязычной топонимики верховьев Кубани подошел В. Ф. Миллер (14, с. 7—9). Достаточно полное совпадение показаний письменных источников (хотя и мало конкретных), археологических данных, сведений фольклора и топо­нимики убеждает нас в том, что западная граница Алании намечается удовлетворительно. Она должна была проходить, скорее всего, по долине Большой Лабы. Важные сведения, подтверждающие указанное выше географическое положение Алании, сообщает Масуди (X в.). В сочинении «Книга пре­дупреждения и пересмотра» он называет восемь стран и народов Кавказа: аланы, Сарир (Авария в Дагестане), хазары, Гурзан (Грузия), абхазцы, цанары (горцы, обитавшие близ Дарьяльского прохода) и кашаки (адыги; 23, с. 175). Здесь названы буквально все народы, окружавшие алан во вре­мена Масуди. В другом своем труде — «Луга золота и рудники драгоценных камней» — Масуди помещает алан между Сариром на востоке и кашаками на западе — в указанных выше пределах (24, с. 204—206). Укажем еще один заслуживающий внимания источник. В 1131 г. на Каспийском побережье, в Дербенте и на Волге побывал арабский путе­шественник Абу Хамид ал-Гарнати. В сочинении «Туфхат ал-албаб» ал-Гар-нати указывает расстояние от Ширвана до страны алан— 100 фарсахов (25, с. 218). Фарсах равен 5—6 км. Следовательно, от Ширвана до Алании в XII в. было 500—600 км; отложив это расстояние по карте через Дербент, мы получаем конечную точку в пределах Владикавказской равнины — «области Ардоз Кавказских гор» нового списка «Армянской географии», заселенной аланами. Несколько слов о возможной восточной границе алан. Указанное выше соседство с Сариром подкрепляется свидетельством Масуди о браке царя Алании на сестре царя Сарира, а также его же сообщение о том, что жители дагестанского владения Гумик (Кумух, населенный лакцами,— В. К.) «живут в мире с царством Алан» (24, с. 203—204). Надо думать, что в этих фактах отражено самое непосредственное территориальное соседство не только в X в., но и в хазарское время VIII—IX вв., что археологически хорошо подкрепляется топографией аланских катакомбных могильников в Ичкерии (26, с. 39—40). Видимо, Ичкерия была зоной этнического стыка и контактов между Сариром, Аланией и Хазарией, вдобавок осложнен­ной наличием здесь и автохтонных горных племен вайнахского происхож­дения, в Аланию не входивших. Территориальная близость Алании и Сарира подтверждается рассказом арабоязычного перса Ибн-Русте (X в.): «Ты выходишь налево (на запад) от царства Сарир и пройдя три дня пути среди гор и лугов прибываешь в царство ал-Лан (Алан). Аланский царь — христианин в сердце, но весь народ его царства — язычники, поклоняющиеся идолам. Затем ты перехо­дишь расстояние в десять дней пути среди рек и лесов и достигаешь замка, называемого «Ворота аланов». Он стоит на вершине горы, а под горой проходит дорога. Замок окружен высокими горами, и повседневно его стены охраняет тысяча людей из его обитателей, стоящих на посту день и ночь» (24, с. 221). Вряд ли в действительности на маршрут из Сарира в Аланию требо­валось три дня пути, как на маршрут из царства Алан до «Ворот алан», т. е. Дарьяльской крепости, десять дней. Указанные Ибн-Русте расстояния явно преувеличены, как явно преувеличена и численность гарнизона, охра­нявшего Дарьяльскую крепость. Достаточно побывать в этой крепости, чтобы убедиться в невероятности цифры, названной Ибн-Русте. В указаниях Ибн-Русте важно иное: Алания находится недалеко от Сарира, а местопо­ложение «Ворот алан» в глубине Дарьяльского ущелья показывает, что южным естественным рубежом Алании был Кавказский хребет — «горы ал-Лан», по ат-Табари (27, с. 73). Заканчивая рассмотрение восточной границы Алании, отметим, что, по мнению А. В. Гадло, она проходила в начале Терско-Сулакской низмен­ности; таким образом предгорная равнина современной Чечено-Ингушетии им включается в территорию Алании (15, с. 173). «Заселение овсами-алана­ми предгорий современной Чечено-Ингушетии и продвижение их в горы в районе Дарьяльского ущелья привело к тому, что в местной восточнокав-казской этнонимике за ними закрепился этноним хрий-хириол, ставший самоназванием восточной группы осетин-йрон. За освоенной ими страной удержалось наименование Хиран-Ихран-Ирхан, превратившееся в собственно овсской среде в Ирае-Иристон»,— пишет этот исследователь (28, с.252— 253) Согласно довольно убедительной версии А. В. Гадло, эта восточная часть Алании, простиравшейся от р. Урух до р. Сулак, была этнической территорией современной иронской группы осетин. В таком случае земли западнее р. Урух до верховьев Большой Лабы, в византийских источни­ках именуемые Аланией, были зоной расселения аш-тигор — прямых пред­ков современной дигорской группы осетинского народа. Такая дифферен­циация полностью соответствует нашим представлениям о дуализме этно-территориальной и этнополитической структуры Алании, состоявшей из двух взаимодействовавших частей, возглавлявшихся двумя царствующими династиями в эпоху феодализма (29, с. 76—91). Наметив западную, восточную и южную (по Кавказскому хребту в междуречье Терека и Большой Лабы) границы Алании, мы должны при­знать, что наиболее неуловимой является северная граница. Я полагаю, что этим естественно-географическим рубежом мы можем считать р. Терек в ее среднем (от излучины в районе г. Майский) и нижнем течении, где возвы­шенный правый берег укреплён системой земляных крепостей — городищ Хамидие, Терское, Нижний Джулат, Курпское, Раздольненское, Виноград­ное, Киевское, Октябрьское, Гвардейское, Алхан-кала и др. К северо-западу от излучины Терека пограничный рубеж, представленный аланскими городищами (28, с. 289) и катакомбными могильниками, обследованными в последние годы, ставропольским археологом А. Б. Белинским (не опубли­кованы), намечается по долине р. Кумы. Проработанная мной в свое время керамика городищ этого района, хранящаяся в фондах Пятигорского музея краеведения, типично аланская. Севернее и северо-западнее — цепи прикумских городищ, на Ставропольской возвышенности примерно с VI— VII вв. господствовали племена с другой культурой, типа болгарского ва­рианта салтово-маяцкой культуры. Эти земли аланскими не были. Северная граница Алании была наиболее неустойчивой, опасной и проницаемой, особенно на отрезке между излучинами Терека и Кубани. Падение системы прикумских городищ открывало северным кочевникам путь в густонаселенный район Кавказских минеральных вод, что и происходило в действительности: в начале VIII в. большая группа тюрок-болгар прорва­лась со Ставропольской возвышенности на юг, в район Пятигорья, Кисло­водска и вышла отсюда на правый берег Верхней Кубани и в западную часть нынешней Кабардино-Балкарии. Аланское население было оттеснено или ассимилировано, западная группа алан, живших между Кубанью и Большой Лабой, оказалась на длительное время изолированной от восточных соро­дичей. Внедрение массы тюрок в глубь Алании и этническое смешение их с аланами положило начало процессу этногенеза балкарцев и карачаевцев. На этой обширной территории, получившей в литературе наименование «Алания», жило многочисленное и неоднородное в этноязыковом отношении население. Судя по названию самой страны, доминирующим слоем был аланский, сформировавшийся на основе включения разновременных ира­ноязычных этнических элементов в аборигенную среду и процесса их этно­культурной интеграции и ассимиляции. Сам по себе аланский этнический массив также был неоднороден: мы уже говорили о том, что в новом списке «Армянской географии» указаны ас-дигоры и собственно аланы, в которых соответственно можно видеть прямых предков современных дигорцев и иронцев (30, с. 55—56, 61—65). По более позднему свидетельству Ибн-Русте (X в.), аланы состояли из четырех племен, главным из коих было племя Д.хсас. Археологически аланское население представлено — насколько об этом можно судить в настоящее время — массой равнинно-предгорных городищ и поселений, укрепленных могучими рвами, глинобитными стенами (напри­мер, городища Зилгинское, Октябрьское, Терское, Киевское, Заманкульское, «Каууат», Верхний Джулат, Змейское, Дур-Дурская система городищ в СО ССР, Теркское, Хамидие, Нижний Джулат, Аргудан, Старый Лескен, Баксанская группа в КБ ССР, Гвардейское, Сурхохи и Алхан-Кала в ЧИ ССР), имеющими мощные культурные напластования с первых веков н. э. и связанные с этими городищами и поселениями катакомбными могильниками (например, Байтал-Чапкан, Рим-гора, Хасаут, Песчанка, Нижний Джулат, Змейская, Зилги, Брут, Беслан. Орджоникидзе. Чми, Балта, Кобан, Архон, Верхний Алкун, Сурхохи, Алхан-Кала, Мартанчу), также имеющими длительное функционирование (16, с. 123—131; 31, с. 60— 73). Несмотря на возражения М. П. Абрамовой (32, с. 81—82), именно эти памятники мы считаем аланскими. Кроме прочих аргументов в пользу такой этнической атрибуции здесь следует указать на то, что все известные раннесредневековые катакомбные могильники Северного Кавказа уклады­ваются в географические рамки Алании, намеченные выше по письменным источникам. Судя по массе столь крупных и длительно функционирующих археоло­гических памятников, аланское население Центрального Кавказа I — начала II тыс. было оседло-земледельческим и плотным. В настоящее время в ре­зультате раскопок Зилгинского городища И. А. Аржанцевой создается впе­чатление, что массовое освоение аланами равнинно-предгорной полосы Центрального Кавказа началось и активно протекало со II—III вв. н. э., когда строятся эти городища со рвами шириной до 40 м и до 10 м глубиной. По­добные земляные работы требовали массы рабочих рук, и они находились. Рассматривая одновременную и родственную аланской салтово-маяцкую культуру Дона и Донца, С. А. Плетнева обрисовала важнейший процесс постепенного оседания кочевников на землю, их перехода к земледельческо- скотоводческому хозяйству и развития на этой базе феодальных отношений (33). От кочевий к городам — таков стержень социально-экономического развития «салтовцев». Думается, что он в значительной степени приложим и к аланскому обществу Северного Кавказа, хотя в деталях здесь далеко не все ясно. Возникновение сети больших аланских городищ с мощными культурными слоями — результат как местного имманентного развития, так и активного прилива кочевого или полукочевого населения извне, его оседа­ния и смешения, с местными аборигенами. Прилив кочевого населения мог идти из района между Волгой и Доном (аланы-танаиты Аммиана Марцеллина) и из степного Предкавказья, где находились древние сарматские земли, подвергавшиеся постоянной опасности. Северокавказская плодородная равнина была значительно безопаснее. Переход к земледельческой основе хозяйства, надо полагать, был уско­рен воздействием на алан местного населения, издавна бывшего оседло-земледельческим (34, с. 316; 21, с. 49—50). Происходит хозяйственная адаптация к новым естественно-географическим и социально-экономическим условиям; быстрый рост населения в свою очередь форсирует развитие производительных сил и позволяет осваивать новые территории, вовлекая их в хозяйственный оборот. Аланские поселения и катакомбные могиль­ники появляются там, где раньше их не было — в горных ущельях, подчас близ Главного Кавказского хребта (например, в Кобани, Архоне, Лаце, Камунте). Так складывается та реально существовавшая система аланских поселений, которую столь образно характеризовал Масуди: «Когда утром запоют (где-нибудь) петухи, ответ им доносится из других частей царства ввиду чересполосицы и смежности селений» (24, с. 205). Нарисованная выше картина демографического состояния Алании I— начала II тыс. расходится с сообщением Макдиси (X в.) о том, что таинствен­ное племя валадж и аланы немногочисленны (35, с. 309). Макдиси-компилятор, опиравшийся на недошедший до нас труд Джайхани; но независимо от первоисточника эти сведения следует считать неточными. Нет сомнения в том, что ираноязычное население Алании было очень значительным, вполне способным выставить то тридцатитысячное войско, о котором свиде­тельствует Масуди. Вторым крупным этническим пластом Алании было местное аборигенное население, жившее здесь с глубокой древности. Это был тот этнический и культурный субстрат, с которым аланы находились в состоянии теснейших и длительных контактов и который — по мере течения времени — оказывал все возрастающее воздействие на антропологический тип, язык, культуру алан. В осетинском нартском эпосе аборигены получили условно-обобщенное имя «кадзи»; судя по материалам эпоса, отношения алан и аборигенов долгое время были сложными и противоречивыми, практиковались взаимные набеги, угон скота, захват людей, вооруженные стычки. Но в то же время эпос рисует и иную, конструктивную линию развития алано-кавказских отношений: экзогамные браки и постепенное сближение, в археологических материалах выражающиеся в интеграции аборигенных и аланских куль­турных элементов (36, с. 93—94), в антропологических — в брахикранизации черепных показателей (37, с. 198—199). Иными словами, узколицые и долихокранные аланы с течением времени под влиянием новых естественно-климатических и социально-биологических факторов становятся все более широколицыми и круглоголовыми, в конце концов в лице осетин пред­ставляя в наше время образец так называемого «кавкасионского» антро­пологического типа. «За время своего пребывания на Кавказе и, в част­ности, в Северной Осетии аланы включили в свой состав значительный процент местного, доаланского, населения»,— пишут по этому поводу антро­пологи В. П. Алексеев и К. X. Беслекоева (36, с. 120). Археологически эта субстратная этническая среда представлена материальной культурой горного Кавказа, которая применительно к раннему Средневековью расчле­нена нами на три локальных варианта, соответствующих трем большим группам памятников (16). Разумеется, это лишь первый шаг на пути диф­ференциации раннесредневековой культуры горного Кавказа: накопление материала в будущем покажет нам еще большую дробность горнокавказ­ского этноса. Письменные источники неоднократно указывают на племенную пестроту и чересполосицу Кавказа. Арабы Масуди, ал-Факих, Истахри, армянский автор X в. Фома Арцруни насчитывают в горах Кавказа 72 разноязычных племени, а Ибн-Хаукаль, говоря о Кавказе, добавляет: «...На нем 360 языков; я раньше отрицал это, пока не видел сам много городов и в каждом городе есть свой язык, помимо азербайджанского и персидского» (39, с. 97). Пре­увеличение здесь несомненно, но несомненна и правдивость этнической мозаичности Кавказа. Об автохтонных племенах, с которыми близко соприкасались аланы, мы знаем очень мало. Основной источник — новый список «Армянской географии», свидетельствующий, что вместе с ас-дигорами живут «Xe6ypы, Кутеты, Аргвелы, Маруйлы, Такуйры» (13. с. 30). Надо признать, что этноязыковая характеристика этих племен (или более мелких этнографи­ческих групп) до сих пор остается неясной; можно лишь высказать не более, чем догадку о возможной связи такуйров с позднейшими тагаурцами и высказать несколько соображений о племени аргвелов. Локализация этого племени в долине р. Арагви маловероятна, так как аргвелы помещены рядом с дигорами и аланами, т. е. на Северном Кавказе. В топонимике Центрального Кавказа сохранился ряд наименований с осно­вой «арг»: река и село Аргудан в Кабардино-Балкарии, река Аргун в Чечено-Ингушетии, урочище «Арджи нараг» («теснина аргов») в Северной Осетии близ с. Эльхотово. В осетинском фольклоре есть пословицы, едко высмеи­вающие каких-то аргов, которые, судя по этому, вряд ли были осетинами. Нам кажется, что между племенем аргвелы «Армянской географии», топонимикой с этническим корнем «арг» и аргами осетинского фольклора имеется определенная связь — все это звенья одной исторической цепи. Интересно, что в «Армянскую географию» этноним аргвелы попал в явно грузинской передаче: топообразующий формант «ели» в грузинском указы­вает на место обитания или происхождения (ср. Руставели — «из Рустави», Тбилели — «из Тбилиси» и т. д.; 40, с. 49). Судя по топонимике, племя аргов занимало довольно значительную территорию предгорий Чечено-Ингушетии, Северной Осетии и Кабардино-Балкарии — от Аргуна до Аргудана. Может быть, оно распространялось и в горы. Кто были арги в этноязыковом отношении — сказать трудно, но возможно это было одно из древних вайнахских племен. В пользу того, что этнический субстрат был вайнахоязычным, свидетельствует древнейший на данной территории пласт местной топонимики, а сам этноним «арг» может представлять собой усеченную форму хорошо известного древнего этно­нима «гарг» — «гаргары», «гаргареи» — племя вайнахского этноязыкового круга (34, с. 70—75; 41, с. 64—70). Думается, что аланы, вступив в тесные контакты с (г)аргами, быстро инкорпорировали их, в результате чего по­следние сыграли свою роль в сложении осетинского народа и его кавказ­ской по облику культуры в качестве этнолингвистического субстрата. Третьим компонентом в населении Алании была значительная группа тюркского происхождения, болгаро-хазары, в VIII—IX вв. расселившаяся по правому берегу Верхней Кубани и далее на восток до Кабардино-Балка­рии. О ней мы уже говорили. Кроме того, естественно, на территории Алании могли находиться и иные более мелкие этнические группы. В круп­ных городищах, имевших тенденцию превращения в раннефеодальные го­рода — центры ремесла и торговли, существовали небольшие общины тор­говцев-евреев, что отложилось в осетинском языке в значении «торгаш» («газар» — производное от этнонима хазар, поскольку еврейские купцы преобладали в Хазарском каганате; 42. с. 216—218). В Западной Алании, несомненно, были этнические вкрапления византийских греков, особенно в X—XII вв., что было связано с долгими и устойчивыми алано-византийскими отношениями и образованием христианской епархии, распростра­нением греческого церковного клира и греческого языка, засвидетельство­ванного десятками грекоязычных эпиграфических памятников (43, с. 54— 58). Наконец мы остановимся на интересных данных, еще не подвергшихся анализу с позиций алановедения. В труде арабского писателя IX в. ал-Балазури «Книга завоевания стран» содержится рассказ о вторжении арабского полководца Мервана в 737 г. в Хазарию в ходе арабо-хазарских войн. Мерван «вступил в землю хазар со стороны Алланских ворот, а Асиду ибн Зафиру сулямиту и Абу Язиду с бывшими с ним царями гор он приказал вступить со стороны ал-Баб-у-ал-абуаба (Дербента.— В. К.). Мерван набро­сился на находившихся в земле хазар славян и взял в плен двадцать тысяч семейств, которые поселил в Хахите» (44, с. 18). Что это за славяне? А. Я. Гаркави полагал, что арабское войско, очевидно, имело дело с дру­жинами славян, служивших в хазарском войске, но число их у ал-Балазури сильно преувеличено (44а, с. 42—43). Однако в «Истории царей» ат-Табари тот же эпизод изложен иначе: Мерван дошел до Семендера, «где живет царь Хазарский». Каган бежал, и Мерван «отправился дальше, оставив город позади себя», т.е. вверх по течению Волги. Достигнув Славянской реки, он «напал на жилища неверных, убил их всех и разрушил 20 000 домов» (44а, с. 75—76). К сожалению, в новейшей публикации ат-Табари, выполненной А. Р. Шихсаидовым (27), интересующий нас фрагмент не переведен и не комментирован. В связи с этим я склонен присоединиться к пониманию текста ал-Балазури М. И. Артамоновым: погнавшись за отступающим ха­зарским каганом вверх по правому берегу Волги, Мерван пришел в страну буртасов, которых арабы называли сакалибами — славянами, а их реку Славянской. «Однако сакалибами арабы называли не только славян, и поэтому нет оснований сомневаться в известиях, согласно которым плен­ники Мервана были буртасы» (4, с. 220). Этническая принадлежность буртасов остается предметом научных дискуссий. В последнее время интересную версию выдвинул Г. Е. Афа­насьев: жившие на правом берегу Волги между Хазарским каганатом и Волжской Булгарией буртасы были аланами, политически подчиненными хазарам и археологически представленными катакомбным вариантом салтово-маяцкой культуры VIII—IX вв. (45, с. 28—41; 46, с. 85—93; 47, с. 157— 167). Эти выводы не разделяет А. П. Новосельцев. Не вдаваясь в оценку основных положений версии Г. Е. Афанасьева, отметим, что изложенный выше пассаж из ал-Балазури и его понимание М. И. Артамоновым не нашли отражения в специальной монографии Г. Е. Афанасьева (47). Если буртасы — часть алан, то для аланской истории рассказ ал-Балазури представляет большой интерес. Куда были насиль­ственно переселены, в таком случае, аланы-буртасы арабами? Источники свидетельствуют, что переселенцы были направлены в Хахит. Вряд ли это Кахетия, как думали А. Я. Гаркави и И. Маркварт. Пересе­ление, видимо, состоялось в том же 737 г., но грузинские источники по этому поводу молчат, несмотря на очевидную неординарность события. Поэтому я предлагаю иную гипотезу: Хахит — горная часть нынешней Северной Осе­тии, где множество горных вершин в своем названии имеет приставку «Хох» (осет.— гора). Позволю себе напомнить, что, по мнению В. Томашека, на которое ссылается И. Маркварт (23, с. 168), аланы называли горную страну близ Казбека Ахохией, по поводу чего Маркварт пишет: «Ахохия же производится от Хох, как осетины называют все горные вершины от Казбека до Касары». Не известно, откуда В. Томашек почерпнул эти важные сведе­ния, но они выглядят правдоподобно и могут быть приняты во внимание. Хахит ал-Балазури — это Ахохия В. Томашека не только по ее географи­ческим реалиям (названиям гор), но и потому, что это название дожило до XVIII в. — грузинский географ Вахушти широко употреблял именно для горной Осетии понятие «Хохский Кавказ» (48, с. 143—148). Возможное внедрение значительной группы (хотя численность в 20 тыс. человек кажется преувеличенной) алано-салтовского населения в район, непосредственно прилегающий к Дарьяльскому проходу и располагающий другим стратегическим путем на юг — Мамисонским, вероятно, было вызвано военно-политическими обстоятельствами, связанными с борьбой арабов с ха­зарами. В начале VIII в. по приглашению хазар крупный массив алан Се­верного Кавказа был перемещен на северо-западные рубежи каганата и здесь выполнял традиционные для алан функции федератов. В 737 г. арабы часть этого контингента вернули обратно, но сделав мигрантов своими федератами против хазар. Такова возможная политическая подоплека этих событий. Интересную дополнительную информацию можно получить в связи с этимологией этнонима «буртас». Г. Е. Афанасьев (к нему присоединяется филолог И. Г. Добродомов) разделяет этимологию американского тюрколога О. Притцака: «furt-as» — речные асы (принимается за основу древнеиранское «река» — «фурд», 47, с. 167). Нам представляется более вероятной другая этимология, восходящая к основе «бур», «бор» — осет. желтый; та ким образом, мы имеем этноним, связанный с цветовым признаком: «бур­тас» — «желтый ас», «желтые асы», где суффикс -т- представляет показа­тель множественного числа. Название «желтые асы», возможно, должно было отличать их от иных групп алан-асов и объяснялось тем, что среди салтовских алан преобладали блондины. В этой связи перед исследователем открываются интересные перспек­тивы. В ходе раскопок Архонского катакомбного могильника VII—IX вв. (дата суммарная и еще не уточненная; 16, с. 20), т. е. относящегося к инте­ресующему нас времени, Е. Г. Пчелина, по ее свидетельству, обнаружила захоронение с остатками белокурых волос. И именно в этом горном селении Ар-хон, по словам местного уроженца Т. Т. Худалова, до недавнего времени су­ществовал квартал, населенный «бурсарта» — желтоголовыми блондинами. По свидетельству В. Б. Пфафа, местные жители Куртатинского ущелья рассказывали ему, что очень давно в этих местах жило другое племя осетин по имени Бурдуртас и что оно потом выселилось за Казбек, в направлении к Трусовскому ущелью (49, с. 79). Судя по всему, желтоволосые блонди­ны в средневековой Осетии были популярны: один из трех нартских родов — Бората, известны имена алано-овсских царевен Борены и Бурдухан, явно бывших блондинками (50, с. 132—133; 51, с. 204, прим. 57). Наше объяснение тем более вероятно потому, что «белые», «светлые» аланы и асы в древнеиранской этнонимике традиционны и известны с поздне-сарматского времени (роксоланы — «светлые аланы», аланское племя рухсас —.24, с. 221; аорсы — «белые», отложилось в названии р. Ворскла — 52, с. 17). Этноним «буртас» мне представляется возможной и поздней калькой этих более ранних сарматских этнонимов. Приведенные факты, безусловно, гипотетичны, но интересны тем, что они могут свидетельствовать о массовых перемещениях аланского населе­ния с юга на север и с севера на юг в VIII в., что не могло не играть свою роль в динамике демографической картины, тесно связанной с политически­ми факторами, в данном случае с арабо-хазарскими войнами. Как видим, течение этнических процессов в Алании послегуннской эпохи было сложным и неоднозначным. Главным направлением, можно по­лагать, было взаимопроникновение и смешение разных элементов, прежде всего ираноязычных алан и кавказских аборигенов, в результате чего форми­ровалось этническое новообразование с чертами как тех, так и других. Ска­занное предполагает длительный период билингвизма (двуязычия), из которого на территории Осетии победителем вышел аланский язык. Оцени­вая результаты этнического развития на территории Алании, А. В. Гадло делает вывод: «Уровень этнической консолидации в Алании можно характе­ризовать как уровень, свойственный средневековой народности» (15, с. 201). Этническая неоднородность дополнялась социально-экономической многоукладностью. Основным производительным районом Алании была плодородная и обильно орошенная реками, обладающая хорошими почвами предгорная равнина. Она была наиболее обжита. Главным занятием насе­ления было экстенсивное пахотное земледелие, основанное на залежно-переложной системе (21, с. 68). В ходе археологических раскопок неодно­кратно были обнаружены зерна проса, мягкой пшеницы, ячменя. Ведущи­ми зерновыми культурами были просо и пшеница: они встречаются чаще и в больших количествах, чем другие культуры. Найден и сельскохозяйствен­ный инвентарь: лемехи плугов, чересла, сошники, серпы, наконечники мо­тыги, но особенно обильно по всей Алании представлены орудия перера­ботки — плоские каменные зернотерки, каменные ступки и песты-толка­чи, круглые мельничные жернова. На городищах Чечено-Ингушетии, Се­верной Осетии и Кабардино-Балкарии в огромном количестве встречаются вырытые в земле зерновые ямы, внутри обмазанные глиной (53, с. 198, рис. 3). Просушенное зерно насыпали в яму, закрывали каменной крышкой ее устье, щели замазывали глиной, и зерно/надежно «консервировалось» на длительное хранение. Огромное число зерновых ям на городищах и по­селениях свидетельствуют о значительном количестве зерна, получаемого в аланских равнинно-предгорных хозяйствах. Видимо, венецианский исто­рик XIII в. Мартин Канале имел основание писать о том, что в числе других народов аланы дали венецианцам хлеб после засухи 1268 г. (54, с. 50). Земля и развитое земледельческое хозяйство, дававшие не только не­обходимый, но и прибавочный продукт, в равнинно-предгорных районах Алании стали той материальной основой, на которой развивались фео­дальные отношения. Это дает возможность считать, что базой становления феодализма в Алании было равнинное Предкавказье, развивавшееся срав­нительно высокими темпами. К сожалению, письменные источники не позво­ляют нам судить о характере и особенностях земельной собственности и земельных отношений в аланском обществе и мы в состоянии обрисовать лишь самую общую и, надо признать, довольно схематичную картину. Несколько иной представляется основная линия социально-экономичес­кого развития в горах. Основой экономики здесь испокон веков было скотоводство, базирующееся на эксплуатации тучных высокогорных пастбищ. Если на равнинах преобладал крупный рогатый скот и лошадь, то в горах доминировал мелкий рогатый скот, и прежде всего овцы В кав­казоведческой литературе принято считать, что с глубокой древности ско­товодство было отгонным (34, с. 307), когда зимой скот находился на стой­ловом содержании, а летом отгонялся на альпийские пастбища. Как эта хозяйственная система увязывается с конкретной социальной структурой горских обществ эпохи раннего средневековья — сказать трудно из-за отсутствия документальных данных, но в целом представляется вероятным что классообразование и формирование феодальных отношений в горах шли замедленным темпом, приобретая специфические формы (55, с. 19; 56, с. 120). Вертикально-зональная неравномерность развития, находящаяся в тесной зависимости от естественно-географических условий, дополнялась некоторой неравномерностью социально-экономического развития западной и восточной частей Алании. Последнее находилось в связи с конкретно-историческими причинами, среди которых прежде всего укажем длитель­ное время функционировавший «Великий шелковый путь», несомненно способствовавший оседанию и накоплению крупных материальных ценнос­тей в руках местной социальной верхушки и ее феодализации, а также то, что Западная Алания не подверглась опустошительным вторжениям арабов и — надо полагать — сохранила в целости свою хозяйственную базу, тогда как Восточная Алания неоднократно испытала вражеские нашествия. Об их разрушительности ярко повествуют письменные источ­ники. Наличие упомянутой многоукладности во всех этих хозяйственно-ку­льтурных областях Алании не вызывает особых сомнений, элементы вызре­вающих раннефеодальных отношений повсюду переплетались с очень сильными институтами родового строя (например, общественное собрание «ныхас», в этнографии осетин дожившее почти до современности — 57; 58). Эта картина, вполне обычная для раннефеодальных обществ, дополняется еще господствующим натуральным хозяйством, вооруженным примитивной сельскохозяйственной техникой. Однако, несмотря на многоукладность, архаичный во многих отноше­ниях общественный быт и доминацию натурального хозяйства, несмотря на слабость экономических связей, мы все же наблюдаем общий подъем хозяйственной жизни Алании, начавшийся в послегуннскую эпоху и активизировавшийся при хазарах. Наряду с пахотным земледелием высокого уровня достигло ремесленное производство, в частности обработка черных и цветных металлов, питавшаяся местными рудными месторождениями. Здесь особо следует отметить аланских кузнецов, персонифицированных в образе волшебного кузнеца нартов Курдалагона (по В. И. Абаеву — «Кузнец аланский Варгон», 59, с. 610). Аланские кузнецы и кузницы функциони­ровали всюду: на множестве городищ и поселений VI—XII вв. обнаружены тяжелые железные шлаки с характерной ноздреватой поверхностью. Они документально свидетельствуют о сыродутном способе выплавки железа (когда в горн нагнетается «сырой» — неподогретый — воздух). Неоднократно были найдены и железные заготовки — крицы весом до 4 кг (60, с. 236). Сыродутный способ был технически несовершенным, около 50% металла уходило в шлак, но тем не менее железа производилось много: об этом можно судить по большому количеству различных железных изделий, обна­руживаемых при раскопках. Большим достижением аланских кузнецов, преемственно связанным с предшествующим периодом, было производство стали и стальных предме­тов, главным образом оружия. Металлографическими анализами уста­новлено, что аланские сабли VIII—XII вв. имели стальные наварные клинки, имевшие структуру мелкоигольчатого мартенсита (61, с. 212—216). Сталь­ные накладки на саблях, наварка твердых стальных лезвий на гибкую железную основу — обычные приемы при производстве аланского оружия; любопытно, что в иранских языках существует специальный термин для по­добных стальных частей оружия (в осет. «андон», 62, с. 207), а в осетинском нартском эпосе упоминание стального оружия, испускающего синий цвет,— обычное дело. «Стальнорожденным» называет эпос одного из своих вы­дающихся героев Батраза. Анализ продукции аланского кузнечного производства приводит к заключению о весьма широком ассортименте изделий и о профессиона­лизме мастеров. Более того — есть возможность ставить вопрос о специа­лизации и простейшей кооперации кузнечного производства, складывавшихся в крупных производственных центрах городского типа (21, с. 100—101). Высокого уровня достигла обработка цветных металлов при помощи литья, ковки, чеканки, тиснения и опиравшаяся на богатейшие местные традиции, корнями своими уходящие в недра, кобанской культуры 1 тыс. до н. э. Изделиями из цветных металлов и прежде всего бронзы аланские могиль­ники буквально наводнены. Цветная металлургия базировалась на местных рудных месторождениях, сосредоточенных в горах (63); не исключено, что уже в эту эпоху эксплуатировалось богатое Садонское месторождение (64, с. 81). Освоение передовой технологии (золочение, паяние, зернение, цвет­ные вставки и т. д.) обусловило развитие собственного ювелирного дела, представленного прекрасными произведениями. И здесь мы вправе говорить о профессионализме и специализации мастеров-литейщиков и ювелиров. Мы не будем останавливаться на прочих отраслях ремесленного произ­водства — гончарном, камнеобрабатывающем, деревообрабатывающем (с применением токарного станка), кожевенном и т. д., ибо их обзор опубли­кован в нашей книге «Алания в X—XIII вв.». <a href="http://iratta.com/2007/06/10/11_kavkazskaja_alanija_vtoraja_chast.html" >ЧИТАТЬ ВТОРУЮ ЧАСТЬ</a> Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/06/07/10_alany_i_rusy.html Поход русского князя Святослава, положивший в 965 г. конец хазарско­му господству в Юго-Восточной Европе и окончательно освободивший алан от хазарской зависимости, был не первым контактом между аланами и креп­нущей Русью. В течение второй половины I тыс. н.э. по обширным степям Северного Причерноморья продолжали кочевать или переходить к оседлости довольно значительные группы алан. История Алан 00mN1ck Thu, 07 Jun 2007 15:06:38 +0400 Глава X АЛАНЫ И РУСЫ Поход русского князя Святослава, положивший в 965 г. конец хазарско­му господству в Юго-Восточной Европе и окончательно освободивший алан от хазарской зависимости, был не первым контактом между аланами и креп­нущей Русью. В течение второй половины I тыс. н.э. по обширным степям Северного Причерноморья продолжали кочевать или переходить к оседлости довольно значительные группы алан. В упоминавшейся выше балке Канцерка (нижнее течение Днепра) украинским археологом В. А. Гринченко открыты остатки гончарного производства VIII — IX вв. и связанного с ним поселения, судя по выразительной керамике, принадлежавших аланским переселенцам с Северного Кавказа (1.2). Нижнее Приднепровье — район, где контакты славяно-русских и алан в VIII—X вв. были вполне воз­можны, и в этом свете для нас по новому звучит письмо константинополь­ского патриарха Николая Мистика, направленное им в 922 г. болгарскому царю Симеону. В связи с недавним (917) поражением византийских войск под Анхиалом патриарх Николай угрожает Симеону нашествием «турок (венгров,— В. К.), печенегов, русов, алан и других скифских племен» (3, с. 149—150). Вряд ли здесь речь идет о северокавказских аланах, тем более что они помещены рядом с русами; скорее всего это северопричер­номорские аланы, действительно соприкасавшиеся с древнерусскими пле­менами и находившиеся сравнительно недалеко от Болгарии. Не вызывают особых сомнений контакты древнерусских племен с аланами и в более восточных районах, лежащих по верхнему течению Дона и Донца. Здесь, в основном в пределах Харьковской, Белгородской и Воронежской областей в VII — начале X в. бытовала уже упоминавшаяся нами салтово-маяцкая археологическая культура, в создании которой актив­ную роль сыграли переселившиеся (по мнению многих археологов) с Се­верного Кавказа аланы. Современный ведущий исследователь салтово-маяцкой культуры С. А. Плетнева по этому поводу пишет: «Катакомбные могильники в Подонье принадлежали выходцам из северокавказских областей — аланам, вынужденным покинуть насиженные предгорья на ру­беже VII и VIII вв. Гипотеза эта имеет достаточно веские доказательства» (4. с. 91). Мы вновь присоединяемся к этой гипотезе. Близкое соседство салтовских алан — ясов (в русских летописях) с восточнославянскими племенами является реальным фактом; касаясь этих сюжетов, Ю. В. Готье отмечал: «С самого начала русской исторической жизни до Батыева погрома Ясы жили рядом с русскими и среди них и должны были вносить в русскую жизнь что-то свое» (5. с. 46). Войдя в VIII в. в состав Хазарского каганата, салтовские аланы — мно­гочисленные и хорошо вооруженные — стали, по оценке А. А. Спицына, его «главною силою» (6, с. 70). В свете интересующих нас алано-русских отношений это весьма важно потому, что многие восточнославянские пле­мена в VIII—IX вв. находились под властью хазар и платили им дань. Политические взаимоотношения хазар и славяно-русских племен должны были содействовать контактам последних с аланами; возможно, именно к этому периоду относится появление в восточнославянском пантеоне солнечного божества Хорса, а также Симаргла, имеющих иранское происхождение (7. с. 56; 8, с. 115— 117; 9, с. 616), иранских имен в дружине киевских князей X в., «особых типологических сходств в русском былинном эпосе и древних иранских сказаниях, выходящих за рамки всемирных литературных парал­лелизмов, гидронимике южнорусских степей и лесостепи» (10, с. 20), хотя часть этих иранизмов, конечно, может восходить и к скифо-сарматской эпохе. Это тем более вероятно на фоне фактов этнической интеграции, от­меченных археологией: на аланском Дмитриевском катакомбном могиль­нике VIII—IX вв. обнаружены трупосожжения, характерные для пеньковской археологической культуры лесостепной зоны УССР, в состав которой входили славяне (11. с. 112— 118; 12, с. 173). Со своей стороны аланы-салтовцы могли нередко бывать в соседних русских землях. Как и аланы, восточные славяне служили в хазарском войске. Масуди свидетельствует о том, что в столице Хазарии Итиле была славяно-русская купеческая колония, имевшая назначаемого каганом судью, а «русы (нор­манны? — В. К.) и саклабы (славяне — В. К.) ...служат в войске хазарского царя и являются его слугами» (13, с. 194). Как уже говорилось в главе VII, значительная часть Северного Кавказа в VIII—IX вв. находилась в сфере политического влияния Хазарии, платила ей дань (в том числе и Алания), а Нижнее и Среднее Прикубанье, населяемые адыгами, входили в 9 хазар­ских «климатов», составлявших основу экономической базы каганата (14, с. 26). Входившая в состав хазарского войска славяно-русская дружина, с учетом этих политических обстоятельств, могла бывать на Северном Кавказе и вступать в контакты с местным населением так же, как салтовские аланы, в свою очередь, могли бывать в славяно-русских землях. Но это, конечно, предположения, прямых сведений в нашем распоряжении нет. Установление ранних контактов славяно-русских племен Восточной Европы с Кавказом необходимо рассматривать на фоне общего движения Руси на юг и юго-восток и борьбы за выход к Черному и Каспийскому морям, что диктовалось не только политическими, но и экономическими причинами (15, с. 104—108). Особое значение в этом движении Руси на юго-восток принадлежало Волге, дававшей выход в Каспий. Ясное указание на это дает «Повесть временных лет»: «Днепр бо потече из Оковского леса... ис того же леса потече Волга на восток и втечеть семьюдесять жерел в море Хвалисьское. Тем же и из Руси может ити... в Болгары и в Хвалисы, и на востоке доити в жребий Симов...» (7, с. 11 —12). По разъяснению Б. Н. За-ходера, «Жребий Симов» — Восток, а в Хвалисах следует видеть Хазарию (16, с. 157—159). Основные торговые интересы Руси через Поволжье были направлены в Хорезм, где находился рынок по сбыту мехов, и в область Джурджан с портом Абаскун в юго-восточной части Каспийского побережья, Джурджан и Абаскун играли первостепенную роль в каспийской торгов­ле того времени и, как отмечал Б. Н. Заходер, «не случайно в Джурджан были направлены самые ранние каспийские походы русов 880 и 909 гг.» (17. с. 115). Однако реальность указанных русских походов на Каспий не установлена и в исторической науке оспаривается. Более достоверным представляется поход русов в 913 г., состоявшийся на 500 судах (18, с. 531). Нашествие описано Масуди: «Русы прошли с разрешения хазарского ка­гана Керченский пролив, поднялись вверх по Дону до переволоки и, минуя столицу Хазарии Итиль, вышли в Каспийское море. Нападению русов под­верглись Гилян, Дейлем, Табаристан, Абаскун и Апшеронский полуостров с городом Баку. Награбив большие богатства, русы двинулись вверх по Волге в обратный путь, но были перехвачены хазарами и почти полностью пе­ребиты» (13. с. 199—201). Грабительский характер похода 913 г. очевиден. Народы Северного Кавказа он не затронул, но для дальнейшего развития русско-кавказских отношений это военное мероприятие Руси имело значение, ибо «траги­ческий конец похода не мог не вызвать ухудшений в отношениях между Русью и Хазарией» (13. с. 199—201), что в конечном счете привело к зна­менитому походу Святослава. В 944—945 гг. состоялся новый поход русских на Каспий. Подробный рассказ о нем сохранил Ибн-Мискавейх, анализу этого рассказа посвящены обстоятельные статьи А. В. Флоровского (19. с. 175—186) и А. Ю. Яку­бовского (20). Дополнительную информацию о походе 944—945 гг. находим у сирийского автора XIII в. Бар-Гебрея и армянского историка X в. Мовсеса-Каганкатваци. На основании названных источников вырисовывается сле­дующая картина этого крупного военного предприятия. Русы прошли на Каспий тем же путем, что и в 913 г. Б. А. Дорн и А. Н. Насонов полагали, что русские прошли к Каспию по суше вдоль Кав­казского хребта (18. с. 9; 21. с. 85), но эта реконструкция встретила обосно­ванные возражения А. В. Флоровского, М. И. Артамонова, В. Ф. Минорского и Н.Я. Полового (19, с. 182—183; 22, с. 377—381; 13, с. 150; 23, с. 90—105). Русы скорее всего следовали по Дону до переволоки и выходили на Каспий по Волге. В пользу этого пути свидетельствует контекст сообщения Бар-Гебрея: «В тот год, когда он (Мусафирид Марзубан.— В. К.) начал царство­вать, вышли разные народы: аланы, славяне и лезги, проникли до Азербайд­жана, взяли город Бердау и, убив в нем 20 000 человек, ушли назад» (18, с. 515). Соединение русов с аланами и лезгами (лезгинами.—В. К.) указывает на вероятную остановку русов в Дагестане, где и могло иметь место это историческое событие, ознаменовавшее союзнические отношения русов и северокавказцев. Выше мы уже говорили об обитании групп аланского населения в приморском Дагестане и об области Маскат к югу от Дербента, населенной аланами-маскутами. В этой же части Дагестана по сей день живут лезгины. Возможно, что соединение союзных войск произошло в Дербенте, где имеется хорошая гавань. Кстати, остановку русов в Дербенте упоминает Низами (18. с. 498), сведения которого, однако, требуют большой осторожности. Из района Дербента союзное войско двинулось в Азербайджан и захва­тило город Бердаа на р. Куре. Здесь русы попытались, покорив местное население, прочно обосноваться (20, с. 65-66). Н. Я. Половой считает даже, что русские проводили политику создания независимого русского княжества с центром в Бердаа и что хазар и алан сблизило с русскими стремление разгромить мусульманские государства Прикаспия (23, с. 97, 101). Однако местное население оказало завоевателям упорное сопротивление, и русам пришлось зимовать в Бердаа. Об этих событиях свидетельствует Моисей Ка-ганкатваци: «В то же время с севера грянул народ дикий и чуждый, рузики; не более как в три раза они подобно вихрю распространились по всему Каспийскому морю до столицы агванской Партава (Бердаа.— В. К.). Не было возможности сопротивляться им. Они предали город лезвию меча и завладели всем имуществом жителей. Тот же Салар осадил их, но не мог нанести им никакого вреда, ибо они были непобедимой силой. Женщины го­рода, прибегнув к коварству, стали отравлять рузов, но те, узнав об этой измене, безжалостно истребили женщин и детей их и, пробыв в городе 6 ме­сяцев, совершенно опустошили его» (24, с. 275—276). Весной русы ушли обратно «в страну свою с несметной добычей». С ними, следует думать, находились и их северокавказские союзники. Поход 944—945 гг. был первым совместным выступлением русов и алан, свидетельствующим не только о контактах, но и о более тесном их сближении и сотрудничестве. Через 20 лет состоялся поход Святослава, нанесший удар по ясам-аланам и касогам. Поход Святослава показал отсутствие стабильных связей между Русью и Аланией и непрочность их сознических отношений, определившихся в 40-х годах X в. и, наверное, не вышедших на уровень отношений государственных. На походе Святослава мы специально не останавливаемся, так как его касались в главе VII. Вновь подчеркнем, что разгром Хазарии Святославом имел большое позитивное значение для Алании, получившей возможность более ускоренного развития. Одним из возможных последствий победоносного похода Святослава было возникновение русского Тмутараканского княжества на Таманском полуострове. По археологическим материалам, тщательно проанализи­рованным И. И. Ляпушкиным и А. В. Гадло, появление русского населения в Южном Приазовье можно относить к концу X в. (25, с. 232—233; 26, с. 65; 27, с. 73—89; 28, с. 56—58). Тогда же и одновременно с Корсунским по­ходом князя Владимира 988 г. в Крым Тмутаракань впервые упоминается в русской летописи; первым русским князем здесь стал Мстислав Храбрый (7, с. 83). Молодое русское княжество с первых же дней своего существо­вания вступило в сложные отношения с окружающим его населением, преи­мущественно адыгским. Часть адыгов подпала под власть русских князей Тмутаракани и стала выплачивать им дань («Ростиславу седящу в Тмутаракани и емлющи дань в Гасог и в ыных странах»), а также участвовать в их военно-политических мероприятиях. Однако не следует преувеличи­вать ни территорию, ни сферу культурно-политического влияния Тмута­ракани — восточная ее граница простиралась во время наибольшего подъема не далее среднего течения Кубани (29, с. 58). Как видим, аланы в терри­торию Тмутараканского княжества не входили, но их довольно близкое соседство с русскими стало реальностью. Видимо, этим соседством нужно объяснять усиление связей западной части Алании с Русью, отразившееся в археологическом материале. Не будем ссылаться на ставшие в археологической литературе традиционными находки многочисленных янтарных бус и подвесок, производившиеся на Руси из днепровского янтаря. На Северном Кавказе их немало. Но еще более ярким свидетельством алано-русских связей служат два бронзовых литых креста-складня, так называемых энколпиона, найденные автором этих строк при раскопках одной из небольших христианских церквей Нижне-Архызского городища X—XII вв. В центре одного из крестов помещена фигура Богородицы — Одигитрии с младенцем на руках, по бокам — апос­толы Павел и Петр, в центре другого — Христос с Евангелием в руках, окру­женный тремя фигурами по пояс, составляющими так называемую деисусную композицию (30, с. 80—86). Оба нижне-архызских энколпиона имеют абсолютные аналогии в русских древностях: первый — в Херсонесе (31, с. 44, рис. 26) (оба отлиты в одной литейной форме), второй — на городище Княжа гора в Киевской области (32, табл. XXVI, 297). Нижне-Архызские энколпионы были датированы мной второй поло­виной XII в., что встретило возражения М. Д. Полубояриновой, отнесшей наши находки к первой половине XIII в. (33, с. 168). С точки зрения исто­рической интерпретации, исправление не существенное, ибо в любом слу­чае русские энколпионы Нижнего Архыза относятся к домонгольскому времени, когда и функционировало Нижне-Архызское городище. С русскими пленника­ми татар их связывать нельзя; следователь­но, речь может идти либо о связях Западной Алании с Русью, либо о пребывании рус­ских людей в Нижнем Архызе в конце XII — начале XIII в. Первое кажется более пред­почтительным, так как иных и более представи­тельных следов пребывания русских в Ниж­нем Архызе не обнаружено. Время для этого было крайне неподходящим: в конце XI в. Тмутараканское русское княжество, видимо, прекратило свое существование, очаг русской культуры на северо-западе Кавказа угас, а Северный Кавказ оказался надолго отрезан­ным от Руси половцами, завладевшими юж­но-русскими и северокавказскими степями. Еще более ярким и более точно датиру­емым документом русского влияния, воз­можно, шедшего из Тмутаракани и прихо­дящегося на время возвышения русского княжества, является уникальный памятник древнерусской эпиграфики, хранящийся в Ставропольском музее краеведения. Это большой каменный крест, стоящий на берегу р. Большой Егорлык около с. Преградное (Красногвардейский район Ставропольского края). Русская надпись на кресте «Помяни господи душу раба своего» и сам крест опубликованы П. С. Палласом, П. Г. Бутковым и И. И. Помяловским (34, с, 440; 35, с. 60, прим. 49; 36, с. 3—4), в 1955 г. на месте об­следован Е. Г. Пчелиной (37, с. 300—302), а в 1975 г. вновь опубликован мной и А. А. Ме­дынцевой (38, с. 11 — 17). Согласно П. Г. Буткову, в конце XVIII в. на кресте еще читалось имя «Аорус» и дата 1041 г. В настоящее время они утрачены, но палеография надписи позволяет датировать ее первой половиной XI в. (38, с. 16), что соответствует дате П. Г. Буткова. В последнее время стали намечаться признаки встречного влияния — из Ала­нии в Тмутаракань, хотя они пока пред­ставлены слабо. Имеем в виду бронзовую личину от конского начельника из Тмутаракани, типа начельника из катакомбы 14 Змейского могильника в Северной Осетии. На этом осно­вании опубликовавшая личину С. А. Плетнева делает вывод о связях Тмутаракани с Аланией, причем по керамическим материалам аланское присутствие в Тмутаракании фиксируется вплоть до середины XI в. Как счи­тает С. А. Плетнева, крупные феодальные владетели аланского государства посещали столицу русского Тмутараканского княжества (39, с. 261). Это не исключено, но лишь в виде самого осторожного предположения — одной бронзовой личины для выводов недостаточно. Как видим, Преградненский крест действительно относится ко времени существования Тмутаракани и может быть с нею связан, хотя территориаль­но он лежит вне русского княжества и вне Алании. Не исключено, что Преградненский крест имеет отношение к одному из русских военных предприятий на Каспий в XI в., а исходной базой этих предприятий была Тмутаракань. Как считает В. Ф. Минорский, вслед за походом Святослава отдельные группы русов проникли в северо-западный угол Каспия, возможно к устью Терека (13, с. 152, прим. 125). Присоединяясь к предположению В. Ф. Ми-норского, добавим, что продвижение групп русского населения в Предкавказье (Преградненский крест может рассматриваться и в этом аспекте) следует рассматривать на общем фоне усиления славяно-русской колони­зации юго-востока Европы после похода Святослава и крушения Хазарии, в частности с появлением славяно-русских поселений на Нижнем Дону, прежде всего в Саркеле. Возникновение славяно-русских постоянных посе­лений на Тамани и Нижнем Дону, появление каких-то, еще не совсем ясных, русских форпостов в Северо-Западном Прикаспии создавало благоприятную почву для новых военно-политических-акций Руси на Кавказе и Каспии, хотя они, конечно, были чрезвычайно осложнены напряженной борьбой Руси с половцами, захватившими степи Северного Причерноморья, Подонья и Северного Кавказа. Здесь мы подходим к теме встреч и контактов донских алан-ясов XI—XII вв. с русскими во время их походов в степь половецкую. До недавнего времени эта тема оставалась мало изученной. «В IX— XIII вв. ясы еще существовали по окраинам русского мира»,— писал Ю. В. Готье (5, с. 46). М. И. Артамонов этих поздних донских алан считал потомками алан — носителей салтово-маяцкой культуры VIII—X вв., a ynoминаемые в летописях половецкие города на Донце Сугров, Шарукань и Балин связывал с упомянутыми поздними донскими аланами (22, с. 356). Сейчас вопрос о донских-донецких аланах стал более ясным благодаря статье А. Н. Карсанова, обобщившей все летописные данные. Автор приво­дит аргументы в пользу алано-иранской этимологии названий городов Сугров (Сурх-кау, по В. Ф. Миллеру), Шарукань (поселение на холме, укрепленном стеной и рвом) и делает вывод, что в результате русских походов 1111 и 1116 гг. «половцы и аланы потерпели ряд поражений, были взяты и разорены аланские города на Северном Донце, аланское княжество было ликвидировано и аланы были переселены на Русь» (40, с. 71). Послед­нее соображение А. Н. Карсанова намечает интересные перспективы для исследователей (12, с. 283). Сведения о русских предприятиях в Прикаспии времени после Святослава содержатся в опубликованном В. Ф. Минорским арабоязычном сочинении «Тарих Баб ал-абваб», написанном в XI в. и дошедшем до нас в передаче турецкого историка XVII в. Мюнеджжим-баши. Согласно «Тарих Баб ал-абваб» в 987 г. эмир Дербента Маймун б. Ахмад, ведший борьбу с местными раисами, попросил помощь у русов и они прибыли на 18 судах (приблизительно 1800 человек; 13, с. 153). Явившись в Дербент, русы посла­ли в город один корабль, но «народ ал-Баба (Дербента.— В. К.) соединен­ными усилиями перебил их до единого», после чего русы поплыли в Маскат и ограбили его, а оттуда двинулись в Ширван и Муган — по замечанию В. Ф. Минорского, «не для морской прогулки» (13. с. 68, 153). Отметим, что русы грабят аланскую область Маскат к югу от Дербента, хотя в конце X в. аланское население здесь, очевидно, было уже сильно смешанным. В 1030 г. русы на 38 судах появились в Ширване и помогли правителю Аррана Фадлуб Мухаммаду взять Байлакан, после чего удалились на запад. В 1031 г. русы вновь прибыли в Ширван, но были разбиты Мусой б. Фадлом (13. с. 154, прим. 133). В 1032 г. состоялся новый набег русов на Ширван, который был разрушен и ограблен. На обратном пути по суше русы были встречены эмиром Дербента Мансуром и перебиты, «так что спаслись немно­гие». Как свидетельствует «Тарих Баб ал-абваб», на следующий год «русы и аланы вознамерились отомстить». Заметим, что до сих пор в событиях конца X — первой трети XI в. участвовали только русы; указание на алан свидетельствует о каких-то не известных нам и довольно близких союзничес­ких отношениях между русскими и аланами, сложившихся в 1033 г.— воз­можно/при участии Тмутаракани. О дагестанских аланах Маската в данном случае вряд ли приходится говорить, ибо они сравнительно недавно были разорены русами. Скорее всего мы должны подразумевать алан, живших в их «метрополии» на Центральном и Северо-Восточном Кавказе. Русы и аланы «собрались вместе и выступили по направлению ал-Баба и пограничных областей» (на этот раз сушей), но под ал-Карахом были разби­ты мусульманами, «властитель аланов был силой отражен от ворот Караха и навсегда были прекращены притязания неверных на эти исламские «центры». Карах — современный аул Уркарах в 60 км к западу от Дербента. Интерпретируя поход русов и алан 1033 г., В. Ф. Минорский пишет: «Ве­роятен сговор всех антимусульманских групп» (13. с. 101). Возможность такой интерпретации подтверждается тем, что в рассматриваемое время и русские, и аланы были уже «неверными» христианами и это могло быть дополнительным объединяющим их фактором. Интересно и то, что в источ­нике упоминается «властитель аланов», видимо, это была организованная дружина во главе с одним из аланских феодальных князьков, сидевших где-то на восточных окраинах Алании. О дальнейшем существовании русско-аланских контактов в рамках военно-политического союза на территории Северного Кавказа мы ничего не знаем: источников нет. Единственное сообщение, относящееся к 70-м годам XII в., принадлежит поэту Хакани, описавшему в одной из своих од поражение дербентских войск, в состав которых входили русы, аланы и хазары (13, с. 186). Но в данном случае мы имеем дело с недостаточно надежным источником, хотя В. Ф. Минорский использовал его без оговорок. Можно полагать, что в связи с упоминавшимися выше событиями — переходом степей в руки кочевников полов­цев и их борьбой с Русью — устойчивые связи и совместные акции оказались не­возможными, и в русско-аланских отно­шениях с середины XI в. наступил спад. Однако контакты продолжались: немного­численные пока.находки энколпионов и иных предметов древнерусского проис­хождения на территории Алании свиде­тельствуют об их торговом (хотя возмож­но, и опосредствованном) направлении, но особенно интересны связи династи­ческие, заключавшиеся в течение XII в. между представителями феодальной эли­ты Руси, Алании и Грузии (41, с. 317— 329). С аланами-ясами прочно был связан двор князя Северо-Восточной Руси Анд­рея Боголюбского (1157—1174 гг.), в юности прославившего себя воинскими подвигами на юге. Одним из близких лю­дей князя Андрея был яс по имени Амбал (осет. «товарищ»; 42, с. 42), ключник князя. Впоследствии Андрей Боголюбский женился на сестре Амбала — ясыне. Несмотря на родственную связь, Амбал вошел в круг бояр, составивших заго­вор против Андрея и недовольных его отношением к боярству. 29 июня 1174 г. заговорщики (в их числе и Амбал) ночью, ворвавшись в спальню Андрея Бо­голюбского, убили его. На следующий день после убийства князя горожане Владимира, Боголюбова и крестьяне окрестных сел подняли восстание против княжеской администрации и многих из них перебили. Сын Андрея Георгий в это время княжил в Новгороде. После убийства отца (и, вероятно, в связи с каким-то участием в этом убийстве его матери-ясыни) Георгий Андреевич был изгнан из Новгорода и удалился к родственникам своей матери (41, с. 329), вскоре появившись на р. Сунже в Предкавказье (43, с. 40). Отсюда вытекает, что мать Георгия происходила из северокавказских алан. Кроме Андрея Боголюбского, на ясынях были женаты и другие русские князья XII в. Сын Владимира Мономаха Ярополк, совершивший в 1116 г. поход на Дон и Донец, полонил дочь ясского князя. Об этом событии лето­пись повествует: «...Взяша три грады: Сугров, Шарукан, Балин. Тогда же Ярополк приведе собе жену красну велми, ясьскаго князя дщерь полонив» (44, с. 280). В замужестве она была названа Еленой и под этим именем прохо­дит в летописи еще раз: «В то же лето перенесе блговерная княгиня Елена Яска князя своего Ярополка из гробницы в церковь стго (святого.— В. К.) Андрея» (44, с. 314). Великий князь владимирский и суздальский Всеволод III Большое Гнездо (1176—1212 гг.) был женат на ясыне — великой княжне Марии, сестра которой была замужем за князем черниговским Мстиславом Святославичем. Упомянутая великая княжна Мария приходилась бабуш­кой по мужской линии прославленному русскому полководцу XIII в. Алек­сандру Невскому (в специальной статье о происхождении Александра Невского В. А. Кучкин этот вопрос не рассмотрел; 45). Судя по всему, большая часть этих династических связей приходилась на донских алан-ясов. Об этом свидетельствует пример с ясыней — женой Ярополка Влади­мировича. Донские ясы, в условиях половецкого окружения сохранившие известную самостоятельность и имевшие князей, о чем идет речь в упоми­навшемся исследовании А. Н. Карсанова, были гораздо ближе к Руси. Версия А. Н. Карсанова о переселении остатков донских алан на Русь наилучшим образом объясняет часть тех алано-русских браков, которые известны нам по летописям. Безусловно, династические браки отражали политическую ориентацию в восточной политике Древней Руси, где ясам Подонья и единоверным аланам Северного Кавказа, принявшим христианство в начале X в., отводилось заметное место. Связи и влияния были взаимными и коснулись даже языков (46. с. 37—42; 42, с. 69, 84), но, к сожалению, культурные импульсы, шед­шие с Кавказа на Русь, выявлены и изучены очень слабо (47. с. 441, прим. 27). Подведем итоги. Историю алано-русских отношений можно разделить на три этапа: 1) этап первых контактов, начавшийся в VIII—IX вв. в степях Северного Причерноморья и в ареале салтово-маяцкой культуры и закон­чившийся в конце X в., характеризующийся неустойчивостью, а в 965 г. воен­ным столкновением; 2) этап славяно-русской колонизации, начавшийся в конце X в., завершившийся к середине XII в. и характеризующийся рас­селением русского населения на Таманском полуострове и Нижнем Дону и установлением более прочных политических, экономических и культурных связей Древней Руси с Аланией, ярко выразившихся в совместных военных походах на Каспий; 3) этап ослабления связей Руси и Алании, объясняе­мый экспансией половцев в южнорусские и северокавказские степи и изо­ляцией Алании от Руси; этот этап, относящийся к XII в., характеризуется династическими браками русских князей и аланок-ясынь, нередко происхо­дящих из числа донских ясов. Несмотря на очевидную непрочность алано-русских связей, бывших составной частью русско-кавказских отношений, они сыграли большую положительную роль, положив начало последующему сближению русского и осетинского народов. ЛИТЕРАТУРА 1. Минаева Т. М. Керамика балки Канцирка в cвiтi археологiчных дослиджень на пiвнiчному Навказ I. Археология, т. XIII, 1962. 2. Смиленко А. Т. Раскопки на балке Канцерке. В кн.: Археологические раскопки на Украине 1965—1966 гг. Киев, 1967. 3. Златарски В.Н. Писмата на цариградския патриарх Николая Мистика до българския царь Симеона. Сб. за народни умотворения, наука и книжнина, кн. XII, София, 1895. 4. Плетнева С. А. От кочевий к городам. М., «Наука», 1967. 5. Готье Ю. В. Ясы-аланы в ранней русской истории. ИТОИАЭ, т. 1, Симферополь, 1927. 6. Спицин А. Историко-археологические разыскания. 1. Исконные обитатели Дона и Донца. ЖМНП, нов. сер. ч. XIX, 1909, январь. 7. Повесть временных лет, ч. 1. М.-Л., 1950. 8. Абаев В. И. Скифо-европейские изоглоссы. На стыке Востока и Запада. М., 1965. 9. Якобсон Р. Роль лингвистических показаний в сравнительной мифологии. В кн.: Труды VII Междун. конгресса антропологических и этнографических наук, т. 5. М., 1970. 10. Лелеков Л. А. Иран и Восточная Европа в VIII—X веках. Тезисы докладов II Всесоюз­ной конференции по искусству и археологии Ирана на тему «Проблема периодизации искусства Ирана и его взаимосвязь с искусством других народов в средние века». М., 1973. 11. Плетнева С.А. Об этнической неоднородности населения северо-западного хазарского пограничья. В кн.: Новое в археологии. Сб. статей, посвященный 70-летию А. В. Арциховского. М., 1972. 12. Плетнева С.А. На славяно-хазарском пограничье. Дмитриевский археологический комплекс. М., «Наука», 1989. 13. Минорский В. Ф. История Ширвана и Дербенда X—XI веков. М., 1963. 14. Кузнецов В. А. Алания в X—XIII вв. Орджоникидзе, 1971. 15. Новосельцев А. П., Пашуто В.Т. Внешняя торговля древней Руси (до середины XIII в.). «История СССР», 1967, 3. 16. Заход ер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе, II. М., 1967. 17. 3аходер Б. Н. Из истории волжско-каспийских связей древней Руси. «Советское восто­коведение», 1959,3. 18. Дорн Б. А. О походах древних русских в Табаристан, с дополнительными сведениями о других набегах их на прибрежья Каспийского моря. «Приложение» к XXVI тому «За­писок». Имп. Академии наук. Спб., 1875. 19. Флоровский А. В. Известие о древней Руси арабского писателя Мискавейхи X—XI вв. и его продолжателя. Seminarium Kondakovianum, I, Prague, 1927. 20. Якубовский А. Ю. Ибн-Мискавейх о походе русов в Берда в 332 г. (943—944). ВВ, т. XXIV, 1926. 21. Насонов А. Н. Тмутаракань в истории Восточной Европы X века. «Исторические записки», 1940, 6. 22. Артамонов М.И. История хазар. Л., 1962. 23. Половой Н. Я. О маршруте похода русских на Бердаа и русско-хазарских отношениях в 943 г. ВВ, т. XX. 1961. 24. История агван Моисея Каганкатваци, писателя X века. Перев. К. Патканьян. Спб. 1861. 25. Ляпушкин И. И. Славяно-русские поселения IX—XII ст. на Дону и Тамани по архео­логическим памятникам. МИА СССР, № 6, 1941. 26. Гадло А. В. Проблема Приазовской Руси и современные археологические данные о южном Приазовье VIII—X вв. Вестник ЛГУ, № 14, вып. 3, 1968. 27. Гадло А. В. О начале славяно-русской миграции в Приазовье и Таврику. В кн.: Славяно­русская этнография. Л., 1973. 28. Гадло А. В. Восточные славяне, Русь и неславянские племена Восточной Европы. В кн.: Советская историография Киевской Руси. Л., 1978. 29. Монгайт А. Л. О границах Тмутараканского княжества в XI в. В кн.: Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран. М., 1963. 30. Кузнецов В. А. Энколпионы Северного Кавказа. В кн.: Славяне и Русь. М., 1968. 31. Кондаков Н. Русские клады, т. 1. Спб., 1896. 32. Ханенко Б. И. и В. Н. Древности русские. Кресты и образки. Вып. 2. Киев, 1899. 33. Полубояринова М.Д. Русские вещи на территории Золотой Орды. СА. 1972.3. 34. Pallas P. S. Bemerkungen auf elner Reise In die siidlichen Statthalterschaften des Rus slschen Reichs. Bd. I, Leipzig, 1799. 35. Бутков П. Г. Нечто к «Слову о полку Игоря». «Вестник Европы», ч. CXXI. Спб., 1821, ноябрь. 36. Помяловский И. Сборник греческих и латинских надписей Кавказа. Спб., 1881. 37. Пчел и на Е. Г. Греко-славянские эпиграфические памятники на Северном Кавказе. В кн.: Археологический ежегодник АН СССР за 1959 г. М., 1960. 38. Кузнецов В. А., Медынцева А. А. Славяно-русская надпись XI в. из с. Преградного на Северном Кавказе. КС ИА, вып. 144, 1975. 39. Плетнева С. А. Глиняный ритон из Корчева и бронзовая личина из Тмутаракани. СА, 1987, 1. 40. Карсанов А.Н. Донецкие аланы на рубеже XI—XII вв. В кн.: Методика исследования и интерпретация археологических материалов Северного Кавказа, Орджоникидзе, 1988. 41. Бутков П. О браках князей русских с грузинками и ясынями в XII в. «Северный архив», 1825, IV. 42. Абаев В. И. Осетинский язык и фольклор, 1. М.-Л., 1949. 43. История и восхваление венценосцев. Тбилиси, 1954. 44. ПСРЛ. т. II, вып. 1, II, 1923 45. Кучкин В. А. К биографии Александра Невского. В кн.: Древнейшие государства на территории СССР. М., «Наука», 1986. 46. Добро домов И. Г. Об аланизмах в русском языке. В кн.: Осетинская филология (межвузовский сборник статей), вып. 2. Орджоникидзе, 1981. 47. Репников Н. И. О древностях Тмутаракани. ТСА РАНИОН. т. IV. 1929. Материал взят из книги В.А. Кузнецова "Очерки истории алан". Владикавказ "ИР" 1992 год. при использовании материалов сайта, гиперссылка обязательна http://iratta.com/2007/06/05/09_alanyovsy_i_gruzija_vtoraja_chast.html С юных лет Баграт IV вел борьбу с мусульманским эмиром Аррана (сов­рем. Азербайджан) Падлоном, «враждебно действовавшим и пренебрегав­шим всеми, стоящими во главе грузинского царства» (49, с. 47). В этой борь­бе аланы выступают соратниками грузинского царя. В 1062 и 1065 гг. они вторгаются через Дарьяльский проход в Арран и опустошают его, «захватив много исламских земель» (53, с. 75, 145). История Алан 00mN1ck Tue, 05 Jun 2007 21:22:39 +0400 Глава IX АЛАНЫ-ОВСЫ И ГРУЗИЯ вторая часть С юных лет Баграт IV вел борьбу с мусульманским эмиром Аррана (сов­рем. Азербайджан) Падлоном, «враждебно действовавшим и пренебрегав­шим всеми, стоящими во главе грузинского царства» (49, с. 47). В этой борь­бе аланы выступают соратниками грузинского царя. В 1062 и 1065 гг. они вторгаются через Дарьяльский проход в Арран и опустошают его, «захватив много исламских земель» (53, с. 75, 145). Возможно, что аланы появились в Арране одновременно с союзным войском византийцев и грузин, возглав